Чернь

      Ты. У тебя лицо в крови. Тонкие струи окрашивают бледную кожу в алый. Ты облизываешься, на твоем длинном и остром языке остаётся запоминающийся алый, пропадающий в таком же алом рту. Словно ты съедаешь. Сам себя. И зачем тебе, казалось бы, моя душа? Но окровавленному лицу она нужна. Кровь врагов по всей твоей острой фигуре, кровь врагов врастала в тебя с каждым разом всё больше. Словно зверь, ты жрешь каждого неугодного. Ты поглощаешь их всех, не останется ни одного ублюдка, который посмеет посягнуть на мою жизнь.       Ты стоишь, смотришь на меня, и лицо твоё лишается немногочисленных красок, утопая во вражеской крови. И одно из тысячи твоих лиц в этой крови. Ты можешь стать кем угодно, и именно поэтому ты — никто. Ничего. Ничто. Лишь чернь и тьма, способная поглощать. Великая сила безбожества и греха, порока, похоти и убийства всякого. Безупречная тьма. Сама безликость. Твои алые губы расплываются в улыбке. Они окровавлены. Ты поправляешь волосы пятерней, они так же пачкаются кровью. Весь в крови животному подобен. Одиозен, но в своей мерзости твоя безликость неповторима и прекрасна. Красота пустоты. Пустота этой отвратительности.       Я смотрю на тебя, я вспоминаю тот самый день, насквозь тобою пропитанный. Твоим естеством — чернью. Сущим ужасом самого бытия — истинной Смертью, проходящей первобытной дрожью по моему телу, волной забвения. И твоё окровавленное лицо и волосы цвета вороньего крыла — безликость первоздания. Именно в твоей безликости мне тонуть не страшно. Я делаю это величественно и не щадя себя. Я делаю это с королевским благородством — наступаю себе на горло, разрезаю глотку, чтобы черная склизкая субстанция смогла извилистой змеей проникнуть прямиком в меня, в моё сердце, тьме давно отданное и ею покоренное. Для неё у меня в теле всегда глотки разрезаны.       Кармин твоих радужек, разъедая чернь своим непревзойденным блеском, вспарывает мне кожу. Это ничто вспарывает самое мое естество, изрубленное и в шрамах. Ты стоишь и с насмешкой жжешь во мне всё человеческое и разумное, что ещё оставалось. Всё это без раздумий склоняется в твоей безликой пустоте. Отвратительно и омерзительно, но настолько притягательно, самое безликое ничто, настолько же черное, как и его душа, тонущая в благородии этого цвета. Этот же цвет её топит, хватает за шею и ломает ключицы. По телу разливается приятная боль, будто бутон белоснежной розы, прорастающий на гнилом стебле человеческих чувств.       Вскрик и злостная темнота, цветное изображение сквозь красоты карминных радужек. И фрак. Черный, до самой своей сущности. Белые пальцы, точно лапки паука, оправляют воротник. Эти ножки оставляют на шерстяном вороте свой запах, цвет и прикосновение. Отпечаток. Твоя личная паутина с собачьим ароматом. Шелковистые волосы: все равно, что шерсть породистой русской борзой. Элитная псина и её хвастливо (нет, услужливо) поднятая морда. Высунутый язык в ожидании награды — чего-то кобальтового или кровавого. Впрочем, разницы особо не различают. Всё пошло из одного цвета — черного, истинно первозданной тьмы, поющей о крови и влезающей в привычно красное сердце.       Смотрю и вижу: карминный язык на моей фарфоровой коже проводит по каждой выступающей вене, оставляет мокрые дорожки, изощряясь в новом способе издевки над моим графским самолюбием. Крик застывает внутри, в самом своём нутре, он никогда не выйдет наружу, не покажет миру свой оглушающий рев. Короли ведь не кричат, короли, вместо убийства, убивают. Хорошие короли — себя, плохие — тех, на кого донесли. Я, оставаясь в своём сером поле, выбрал оба варианта. Моя самонадеянность порой поражает меня же самого, но — всегда по-новому. А новому я всегда симпатизирую. Вдруг станет лучше, чем вчера.       Каждая фатальная ошибка мою компетентность в вопросе надежды уменьшала, пока вовсе не свела к нулю. Остаются со мной лишь приятные мурашки по спине — предвестники ощущения новизны. Ты поклоняешься до самого пола, не просто склоняя голову в вежливом жесте. Словно псина, раболепная в своем безукоризненном повиновении. Я не смею опуститься на колени, чтобы огладить твою шелковистую шевелюру цвета вороньего крыла. Цвета самой твоей сущности. Цвета смерти и ночи. Слишком уж это будет по-детски.       Жестко хватаю за волосы, тяну беспощадно сильно, со всей оставшейся в руках мочи. Ты явно этого не ожидал. Я вижу, как ты быстро вдыхаешь носом воздух, надеясь, что я этого жеста не замечу и не учту. Я усмехаюсь, наслаждаясь своим давлением над тобой в этот короткий миг. И, как бы парадоксально это не звучало, ты свой ход умело манкируешь. Твои тонкие алые губы искривляются в усмешке. На них остаётся жирная капля чужой крови. Левой рукой я её стряхиваю, а пальцы вытираю о твой костюм, чувствуя своё мнимое превосходство. Ты не смеешь встать с колен, супротивиться моим движением. Ты — раб, безвольная кукла с неиссякаемой силой. Но ты же — мой первый обольститель. И мы оба играем в глупые игры. Мы играем в то, что люди называют «абсолют».       Сливаемся в единое целое, отталкиваемся, вновь становимся раздельными существами. Каждое это разделение оставляет на моей спине глубокие кровавые впадины, после — шрамы. И ты любишь их вновь распарывать так, что кожа вновь покрывается убедительным красным. Я хватаю тебя за шею второй рукой, надавливаю на бледную кожу до боли и покалывания в районе ногтей. На белом полотне выступает самая настоящая кровь, но она тут же исчезает, испаряется, словно никогда и не существовала. Это рассеивает реальность, заставляет её рассыпаться на мириады атомов, которые никогда не соберутся вместе, которые никогда не станут чем-то правильно единым. Той плоскости, в которой существует любое человеческое сознание, у меня почти не осталось. Она распадается с каждым исчезновением крови на его теле, с каждой молниеносно заживлённой царапиной. Мою реальность уже никогда не сделать целостной. Остались лишь поистине жалкие обломки.       Ты ухмыляешься, не стесняясь смотреть мне в глаза, не гнушаясь наблюдать за моими сжавшимися губами, испещренными остатками кожи. Они обветрены, они шершавы. Они к тебе прикасались сотни раз и прикоснутся ещё столько же. Я разъярен, я смотрю в твои глаза с неподдельной ненавистью. Я страстно желаю приложить твою голову о своё колено, сломать каждую кость в твоём черепе. Я безумен. Но я же в гневе. Каждый человек безумен в своём гневе. Каждый человек уверен, что его ярость праведна. И каждая ярость бесполезна в любом своем проявлении, именно поэтому я лишь крепче сжимаю твои шелковистые волосы, надеясь, что смогу сдержаться чтобы их не вырвать с корнем. Я смотрю на тонкие струи на твоём лице, что уже почти высохли. Ты зверь. Животное.       Я искренне не понимаю причину своей бешеной злости. Она утихомиривается, её гипнотизируют змеиные глаза, полностью уверенные в своей очередной победе. И малиновая радужка, насмехаясь, глядит прямо в мою синюю. Чудовище, монстр, но — лишь только мой. И свой, конечно же, тоже. Я брал под свой контроль только твоё тело, только силу этого тела, а разум никто отнять не в силах. Запыхавшись, смотрю в малиновые радужки ещё один раз, прежде чем отпустить твои волосы. Я отскакиваю от тебя, словно от пороховой бочки и сжимаю челюсти. Ты сделал это снова. Безобразно наглым взглядом, безупречным лицом и усмешкой на бледных губах. Я уже не могу этому сопротивляться. Я просто не могу сказать «нет», вскинув голову, и я злюсь. Злюсь на самого себя. Раньше я играл с миром, теперь же мы играем только с тобой. Один на один. Король на короля. И я впервые не могу отделаться от ощущения, что мой проигрыш предрешен. И это душит, встревает в глотку. — Встань, — цежу сквозь зубы, уверенно отдаю приказ. Ты незамедлительно встаёшь, на твоей морде всё ещё цветет противная ухмылка. Ты в себе не сомневаешься ни на секунду. Ты слишком в себе уверен. Я хочу заорать «заткнись!», хоть и кричишь ты только в моей голове, в моём сознании, которое не может смириться с потерей благословенной гордости. Подсознание же — жирная свинья мозга — давно уже всем отпустило чувство собственного достоинства в вольный бег. Я понимаю, что я устал. И я действительно больше не могу, сколько бы не пытался говорить, что жив. Всему есть конец. И этой бесконечной оргии, в которой мы оба барахтаемся (я — с отчаянием, ты — с полной уверенностью), тоже, наверняка, конец найдется.       Ты встаёшь, распрямляя плечи, выпячивая грудь вперед, словно идя на амбразуру — против меня. Разве я имею силы тебе сопротивляться? Тебе, демону преисподней, который во всем своём величии превосходит каждого из людей? И я смеюсь над своим высокомерием, что помогало мне успешно выживать долгие годы. Но над демоном перед собой я так же смеяться не могу. Это весьма… угнетает и разбивает вдребезги всякое самообладание. Я надрываю глотку. И смотрю на свои испачканные в крови руки. В крови моих врагов, которых я приказал убить. В крови людей, которые всего лишь делали своё дело, как выполнял мой приказ и ты. Эти люди — всего лишь пешки. И мне вдруг становится тошнотворно от понимания того, сколько крови пешек на моих руках, на каждом из моих пальцев.       Ты достаешь платок из кармана — предмет даже не запачкан. Предмет чист. И ты без сомнений вытираешь кровь, которой насквозь пропитывается белизна ткани. Я еле сдерживаюсь от того, чтобы не проскулить «нет!». Я запачкан. Я весь замызган в чужой, в грязной крови. И от этого становится всё более мерзко прикасаться к тебе. И к себе тоже. Содрать бы кожу и вымыть себя, каждый свой внутренний орган, каждую свою клетку, каждый атом, к которому приросла кровь. И ты. Ты вместе с кровью — её извечный спутник с малиновыми глазами. Отвратительный и гипнотизирующий цвет, вызывает блевоту. И у меня нет дома, куда я мог бы убежать от этих глаз. Ни единого места, что могли бы скрыть меня от содеянного. У меня нет дома. У меня есть вещи, но — не дом, не сантименты.       И у меня есть ты. Почти ручной демон, которого я так отчаянно стараюсь держать в наморднике. Ты его безжалостно прогрызаешь, ты гораздо сильнее, ты веселишься, тебе весело! Я боюсь и натягиваю разорванную цепь, являющуюся поводком, ещё сильнее. Втрое сильнее. Так, что твою человеческую нежную кожу перетирает трущаяся цепь. Я ниже тебя, я стою, ты выше на голову, ты впервые смотришь на меня настолько сверху вниз. Я искренне пытался это подавить, пытался тебя пересилить, пытался сделать нечто, что смогло бы удержать ситуацию под моих контролем, но ты… Ты — ублюдочная тварь, ты… мерзотный скот, ты всё разрушил своими руками, ты меня разобрал по частям, ты — причина почти что каждой моей беды, ты — спасение на чернющих крыльях. И я задохнусь в этом спасении, как задыхаюсь, стоя рядом с тобой.       Ты, Себастьян Михаэлис, силен, ты много сильнее каждого из людей, ты вдавливаешь своим взглядом в пол, но я всё же выпячиваю грудь вперед и опускаю плечи, словно нечто давит на них нестерпимым грузом гордости и порой — гордыни. Ты приближаешься медленно, твоё дыхание заставляет мою тонкую кожу закипеть, ты кусаешь меня, смакуя, твои клыки впиваются где-то в пространство между шеей и лопатками. Я пропускаю тот момент, когда лопается кожа, когда ты проникаешь в меня еще дальше, когда мы становимся одним целым. Ты слизываешь кровь аккуратно, оставляя мокрые дорожки языком, не позволяя алой жидкости попасть на накрахмаленный воротник. Твой язык длинный, почти что змеиный, ты оставил во мне яд — частичку себя, словно скорпион, словно змей. Змей в моих мыслях, змей в моей голове, которого уже никакими средствами оттуда не выжить. Моя душа оплетена этим змеем, я отчетливо чувствую его гладкую кожу. Змей почти что впился в мою душу, почти что заполучил её. Но я продолжаю брыкаться и убегать, я продолжаю скрестись наружу из плена, я продолжаю. Я не могу не продолжать ради всех тех, кого я убил, и ради тех, за кого я убил.       Ты отдаляешься, достаёшь новые перчатки из внутреннего кармана пиджака аккуратным движением. Я срываю повязку, кажется, пентаграмма прожжет ткань ко всем чертям. Ты спокойно надеваешь на руки белоснежные перчатки без единой на них пылинки. Ты упиваешься моим спокойным гневом, ты им питаешься, ты меня выжираешь целиком и полностью, выжираешь с головой. Ты хочешь поглотить каждую мою эмоцию, ты хочешь вылизать меня всего, чтобы я стал идеально чистым, словно свои перчатки, а после ты успокоишься. Тебе только это и нужно — моя грязь — моя душа. Мой страх и мой ужас. Ты желаешь оставить после меня лишь только оболочку. Я отчаянно сопротивляюсь, боковым зрением пытаясь рассмотреть укус. Твои желания инстинктивны и животны, ты сам по себе существо допотопное, но слишком целеустремленное.       Я снова смотрю на тебя, бросая тебе под ноги всю ненависть и любовь, всю благодарность и желание изгнать тебя из моей жизни. Держи, псина, жри. Жри и подавись. И выживи после этого, обязательно выживи, безликая чернь, поглощающая меня без остатка. Стрекочущее и неубиваемое чувство собственного достоинства сосет под ложечкой: оно голодно не меньше тебя. Я машинально закусываю губу и поднимаю подбородок. Выше. Хочу ещё выше, но невозможно. Я сжимаю челюсти так, что скрипят зубы.       Я ненавижу тебя за то, что ты существуешь, Себастьян. Я люблю тебя за то, что ты со мной, Себастьян.       И сколь бы я не был зол на свою позорную беспомощность, я зависим от тебя. Мне нужны твои изящные и длинные пальцы, мне нужно твоё вытянутое ирландское лицо, мне нужен ты и твоя чернь, в которой я живу, в которой мне безопасно. Намного более хорошо, чем здесь. В Англии, в поместье. Ты — мой дом без лица, Себастьян. Твоё лицо все равно что воспоминание о том, что я жив, о том, что я всё ещё могу двигаться, о том, что я отомстил. Ты — весь воспоминание. Я никогда не смогу так просто отказаться от твоих воспоминаний, я совершенно не желаю забыться и восторженно кричать о том, что жизнь прекрасна. И мы оба стоим в комнате: мальчик и демон. И шесть трупов, которых этот демон растерзал до отвратного состояния, когда люди на людей не похожи, когда их уже не опознаешь никакими силами. Когтистый и зубастый зверь. Демон на моей цепи, который ничуть не лучше бешеной псины.       Укус всё ещё кровоточит, крупные кровяные капли выступают, я вытираю их указательным пальцем. Ты весело усмехаешься: ты доволен своей пакостью, ты донельзя доволен тем, что оставил на мне свою метку. Ты причинил мне боль, и ты же довольно усмехаешься тому, что натворил. Я не могу приказать тебе убрать эту отметину сию же секунду, я и не смогу, у меня язык не поднимется. Я хочу, чтобы твоя метка осталась со мной, я истинно желаю, чтобы что-то от тебя мне удалось получить. Очередную метку, клеймо. Я ненавижу себя за то, что позволяю так унижаться. Я ненавижу тебя за то, что ты со мной делаешь. Но я не могу воспротивиться, сбросить с себя эти цепи. Я вновь в клетке, я вновь без понятия, как из неё выбираться. Впрочем, я и не хочу выбираться. Мне здесь безопасно. Мне хорошо, слишком хорошо. Я корю себя за каждую эту мысль, но есть то, что я не могу засунуть глубже и забыть. Просто не вмещается. Моя истерика невозможна, моя истерика заставляет скрипеть зубами и сжимать кулаки. Необъятное желание, с которым я не в силах справиться. Человеческое тело попросту не может преодолеть нечеловеческое влечение.       Ты проходишь мимо бесшумно, утонув в своих мыслях и дыхании, я даже не замечаю, как ты приближаешься и обжигаешь правое ухо дыханием. Я не замечаю, как твой локоть касается моего. Я почти не замечаю, как ты шипишь мне в ухо:       — Когда же ты сдашься?       Это игра на истощение, ты, игрок, ожидаешь, что я паду первым, ожидает, что уберешь меня с доски в ближайшее время благодаря своему вопиющему поведению и моей безграничной злобе на тебя. Моей зависимости от тебя. Ты уверен, что я не могу существовать, будучи таким: разъяренным и ослабленным своими же эмоциями. Тебе надоела моя игра, ты устанавливаешь свои правила. Ты знаешь, что я не буду их соблюдать, но всё равно усаживаешь в клетку и запираешь на все замки. А я, чёрт бы меня подрал, сижу покорно и жду, когда ты смилуешься и выпустишь, но гневно сверкаю глазами и гоняю кадык вверх-вниз. Всю жизнь я стремился ему доказать, что я не покорный зверек. И сейчас я почти сдался. Это моё раскаяние, моя смехотворная исповедь. Я высоко вздымаю подбородок и бросая животный взгляд на его шелковые волосы, которые исчезают в дверном проеме.       — Никогда, ублюдок. Пока ты жив — жив и я.       Высокомерно улыбаясь, выплевываю эти слова и остаюсь крайне доволен произведенным эффектом: ты оборачиваешься, твои губы вновь расплываются в самодовольной ухмылке. Я смотрю на тебя и вижу Абсолют, точку наивысшего наслаждения, апогей каждой эмоции на земле. Я смотрю на эту ухмылку и вижу в ней целый ад, невольно пытаясь её пародировать. Но мне никогда не постичь искусства этой дьявольской ухмылки. Ты — воистину Сатана, воистину чернь, которую ты даже не пытаешься скрыть, она вылезает прямиком из твоих зрачков, оплетает все в помещении своими невидимыми нитями и порабощает. Я не согласен броситься тебе в ноги, но я согласен потонуть в этой черни, слиться с нею навсегда, стать единым целым, гордо подняв голову.       Смотри на меня, Себастьян. Посмотри, кого ты взрастил из маленького разбитого мальчонки. Посмотри, что ты натворил со мной, с тем, кто никогда в жизни не должен был покрывать руки кровью. Ты взрастил чудовище, без колебаний убивающее твоими руками. Милый, ты взрастил человека, способного без сомнений нажать на курок, но не могущего решить: ненавидит ли он тебя или боготворит. Ты ужасен и отвратителен в самой своей сути. Твоё нутро — непроглядное болото, трясина ужаса и разврата. Я в этой трясине согласен утонуть, даже не пытаясь сделать последний вздох.       Я стою прямо, словно струна. Плечи опущены, взгляд прямой, я не боюсь тебя. Я восхищаюсь. И мои зрачки прожигают дырки в твоей спине. Ты оглядываешься, своим кармином радужек проникаешь в мои. Ты смотришь так же, как и я: без малейшего сомнения в действиях. У меня снова появляется ощущение того, что эта игра может кончится только моей смертью. Впрочем, другого варианта и нет. Милосердие от тебя, который любезно отпустит меня на волю, так как со мной было интересно — смехотворно. Ты никогда не выпустишь из когтей свою игрушку, с которой тебе жутко нравится играть. Ну что ж, я стану самой запоминающейся игрушкой и я постараюсь сыграть хотя бы вничью. Не в моих правилась проигрывать.       — Приготовь мне Дарджилинг, Себастьян. Буду ждать в кабинете через четверть часа, — оскабливаюсь я, правой рукой стараясь прикрыть несколько капель крови на рубашке.       — Вам не нужна помощь с раной? — учтиво осведомляешься, расплываясь в коварной улыбке.       — Ни в коем случае.       И покуда мы играем друг с другом, мы веселимся. И мы упиваемся: он — моим аквамарином, я — его бесконечной чернью.