bring me to life

Яна почти тащили под руки. Двое дурно пахнущих охранников держали крепко, да и сил вырываться не было. Что мог противопоставить шестнадцатилетний юнец взрослым мужчинам? Он был одет бедно и скромно. Впрочем, никому до этого не было дела. Да и Яну сейчас тоже. У него болело все тело, он почти не чувствовал пальцы правой руки, на трёх из которых были вырваны ногти. Он помнил, как было больно, как он кричал и пытался вырваться, как жгло палец, как боль полностью заполняла сознание. На левую ногу парень даже не мог нормально наступить, она была сломана и, кажется, не срослась бы нормально никогда. Только вот это не имело значения. Яна все равно приговорили к казни, так что ему оставалось лишь ждать того часа, когда его отведут на виселицу. Рыдания душили. В горле словно скреблись тысяча кошек, глаза болели и хотелось лишь забиться в угол и выть, выть, выть, раненным псом. Ян даже еще не целовался. Ян даже не держал за руку девушку, Ян не любил. Ян, по сути, жизни толком и не видел, проработав с восьми лет подмастерье у своего дяди. Родителей у него не было, он их не помнил, дядя говорил, что они уехали и не могли забрать его с собой, а потому оставили ему. Парень лишь вздыхал. От этих рассказов ему было больно. Его осудили за кражу. Он ничего не крал, он ни сном, ни духом не знал, что у господина, который его нанял, были какие-то деньги и что они пропали. А сумма была достаточно крупная, такую Ян бы за всю свою жизнь не накопил никогда, а поэтому высокопоставленный господин отказался от его службы и сказал, что его, как вора, должны повесить. К тому же на Яна наклеветали, сказав, что он пытался убить дочь господина. Он лишь однажды с ней поздоровался. У парня от несправедливости вырвался всхлип, за который один из охранников его пнул. Это было бы больно, если бы перед этим с Яном не делали вещей в сто раз хуже, но парень понимал, что ему нельзя показывать свои эмоции, иначе он получит еще, а тогда может быть больнее. — Чтоб черти его имели, я устал тащить этого мерзкого мальчишку, — выругался один из охранников, подходя к ближайшей камере. — Запрем его здесь, все равно повесят через пару дней, а здесь тоже смертник, — второй равнодушно усмехнулся. — Падаль она и есть падаль. Яну харкнули в лицо и еще раз пнули его, теперь уже в направлении открытой двери камеры. Парня трясло от холода и изнеможения, ему хотелось плакать от боли и осознания, что он скоро умрет. Жизнь его была никчемна, как никогда. Он сначала и не заметил, что камера не пуста. Ян взвыл, стоило охранникам уйти, отполз к ближайшей стене и зашелся такими рыданиями, что даже через несколько камер было слышно его жуткие завывания. Ян бился головой о стену, корчась и пытаясь вздохнуть, он громко всхлипывал, скулил, выл и между приступами истерики иногда кричал. Было очень плохо и больно. Он не знал, когда все закончилось, но ему просто стало все равно. Внутри было пусто, как будто все внутренности разом вынули, оставив дыру в его теле. Да, он умрет. И что? Все равно рано или поздно он бы умер. Пускай скоро. Через два дня. Значит, такова его судьба. Он лежал так, пока тело, не в силах так же быстро успокоиться все еще дрожало. — Эй, — через некоторое время рядом тихо раздался чей-то голос. Он был глухим и спокойным, но Ян почти не отреагировал: сильно болела голова. — Ты живой хоть? Эти слова вызвали еще один судорожный всхлип. В горле встал ком и Ян повернулся к незнакомцу. — Пока что, — хрипло произнёс парень. В камере было темно, только тусклый свет луны проникал в маленькое окошко с решетками, но даже в таком освещении можно было понять, что его сокамерник невероятно красив. Ослепительно красив. Ян почувствовал, как у него задрожали губы. — Ты кто? — Был священником. Осуждён за колдовство, связь с сатаной, походы на шабаши, все в этом духе. Меня зовут Сандрин, — присмотревшись внимательнее, Ян заметил, что Сандрин был старше. Он был скорее молодым мужчиной. Пухлые губы, тонкие скулы и выразительные глаза. — А ты кто? — Меня зовут Ян. Я работал у дяди, потом мне предложили устроиться на работу, а там обвинили, что я украл деньги и пытался… пытался убить… дочь… господина… но я никого не пытался убить! — горло снова сдавливало, парень начал задыхаться и из глаз опять брызнули слезы. Он затрясся, не понимая, у него темно в глазах оттого, что в камере нет света, или он теряет сознание. — А я не летал на шабаши и не смыслю в алхимии, — мрачно выдохнул Сандрин, смотря на парня пронзительным взглядом. — Тебе лет-то сколько? — Ше... шес... шестнадцать, — все-таки выдавил из себя Ян, пытаясь унять очередной приступ ужаса. Он не чувствовал пальцев. Не чувствовал левую ногу, хотя, стоило лишь пошевелить ею и сразу же пробирало болью аж до бедра. Сандрин молчал. Он внезапно подхватил Яна и переложил на охапку сена. Парень был одет совсем легко, а в каменной темнице было холодно. Им обоим, впрочем, было незачем беречься, но хотелось провести последние дни хотя бы не трясясь от холода. В камере была одна корка черствого хлеба и немного воды. Мужчина отдал это все Яну, поскольку сам уже видеть не мог этот хлеб и воду с отчётливым металлическим привкусом, от которой горло першило еще с полчаса. Ян ел. Ему было все равно, что хлеб черствый, что вода горькая. Ему было абсолютно плевать, что на вкус это все было как подошва сапога. Истощенный организм требовал хотя бы что-нибудь, а раз это было единственным вариантом.. нечего делать. После того, как хлеб был съеден и вода выпита, Ян тихо заплакал. Он чувствовал, как горячие слезы текут по щекам, но ничего не мог поделать с этим. Ему было невыносимо больно в груди, потому что он больше никогда не увидит красавицу Флер, которая иногда проходила мимо него, впрочем, даже не бросая взгляда, он никогда не увидит яркого летнего Солнца, не потрогает сочную зелёную траву и не встретит рассвет дома, в каморке на чердаке, куда Солнце всегда приходило ранним утром, бросая лучи в маленькое оконце. Он больше никогда не вздохнет полной грудью, не позавтракает с дядей свежим хлебом с маслом, и куском сыра, не рассмеется от чужой шутки, не заснет быстро, как по щелчку пальцев, от усталости. Он больше не будет жить. Не будет дышать, ходить, его тело умрет и он прекратит существование в этом мире. Яну было невозможно тоскливо. От слез перед глазами все расплывалось. — Ты плачешь, — вздохнул Сандрин, констатируя факт. Яна только сильнее затрясло. Он вцепился в чужое запястье, пытаясь хотя бы так держаться в реальности. — Я не хочу умирать, — голос дрожал и звучал надломленно. Парень уткнулся лбом в плечо священника, пытаясь хотя бы так немного успокоиться. — Я не видел ничего. я знал в жизни только работу, у меня не было друзей, я ни разу не целовал девушку, не был близок, я ничего не видел и не знаю.. я ничего не сделал, почему я должен умереть? Почему? Последний вопрос он произнёс одними губами, всхлипывая. Сандрин с тяжёлым вздохом притянул парня к себе и обнял. Яну стало немного теплее, хотя он все еще дрожал, как осиновый лист, как руки его дядюшки, после славной попойки, как висящая у двери табличка в грозу. — Мне тоже страшно. Но после смерти жизнь не кончается, Ян. Твоя душа попадет в рай, если ты жил праведно, если верил в Бога и если твоя душа принадлежит ему. Умирать будет не больно. Я видел смерть. И многие нашли в ней спасение. Ты ничего не изменишь своими слезами, лишь сделаешь свои последние дни полными горечи и жалости к себе, — Сандрин осторожно гладил его по спутанным волосам. Он знал, что им обоим осталось недолго и уже не боялся смерти, потому что понимал, что иного выхода нет, а смерть для него будет избавлением от мучений. Ян немного успокоился, все еще стараясь согреться. Он не стал отстраняться, потому что ему бы тут же стало холодно, прикрыл глаза, пытаясь хотя бы так избавиться от головной боли. Парень немного согрелся в объятиях священника, а уставший организм, попав в тепло после всех потрясений, сразу уснул. Сандрин тоже попытался хотя бы подремать, ощущая на себе тепло чужого тела. Ян был еще мальчишкой, и было хорошо видно, что его не любили. Что-то в глазах блеснуло, показав, что ему не сказали бы ласкового слова не погладили по голове и не обняли бы. Ненадолго священнику стало жалко Яна и он с горечью подумал о том, что мог бы взять его к себе в ученики, если бы не. Конечно, Сандрин был обвинен так глупо, так нелепо. Он даже подумать не мог, что когда-то такое случится, но вот, он здесь, а в его объятиях спит мальчишка и они оба умрут. Слезы выступили на глазах священника. Он старался не думать о том, что он, в свои двадцать один, хотя бы что-то видел. А этот мальчишка ничего. Он даже не успел познать любовь. Впрочем, Сандрин тоже — он поклялся, что не коснется ни одной девушки. Ян проснулся утром от холода. Священник сидел немного отстранившись, но смотрел прямо и спокойно. Около двери лежала корка хлеба и стояла миска с водой. Она была наполовину пуста. Сандрин о чем-то думал, потому что взгляд его был устремлен в одну точку. Теперь Ян мог разглядеть его получше. Волосы были тёмные, давно нечесаные, глаза зелёные и сейчас серьёзные, задумчивые. Он был красив, как Яну вчера и показалось. Парень подполз к хлебной корке и миске с водой. Он бросил короткий взгляд на священника, потом взял в руки хлеб, не решаясь начать есть. — Я свою уже съел. Ешь, если повезет, вечером принесут еще немного, — чужой голос прозвучал неожиданно, Ян даже вздрогнул. После вчерашнего вечера было странно. Парень все еще чувствовал страх перед смертью, ему было обидно, но уже не так сильно. Словно Сандрин забрал часть его страданий. Хлеб был черствый и плесневелый, вода горькой. Но Ян съел все и запил водой. Впереди был еще день, потом целая ночь… и парень не знал, когда же все закончится. — Охранник утром сказал, что меня, а возможно и тебя, повесят завтра на закате, — словно читая его мысли произнёс священник абсолютно спокойно. Он, кажется, совсем не переживал, хотя Ян знал, что это не так. Вчера чужие слова были искренними. Пока Ян рассматривал собственные изуродованные пальцы и думал о том, что скоро наступит последний закат для него, Сандрин рассматривал мальчишку. Ян не сразу «признался» в своём преступлении. Его пытали и только после того, как ему вырвали три ногтя и сдавили ногу специальным приспособлением так сильно, что она сломалась, он признал вину. Они сидели молча, а потом Сандрин заговорил. Он рассказывал про книги, про писания и про Бога. Про философов и их великие теории, про очень многие умные вещи, которые хотел бы изучить, но уже никогда не смог бы, про языки и другие страны, про Рим, где было сердце веры, про холодные страны, в которых круглый год лежал снег и про жаркие, где держалась высокая температура, но этих стран бы ни Ян, ни Сандрин не увидели. А потом про то, как был в другой части города, на реке и как там красиво встречать рассвет холодным осенним утром, когда листья уже почти полностью опали и шуршат под ногами… он все говорил и говорил, а Ян слушал с открытым ртом, внимая каждому его слову. Он пытался впитать в себя все, весь чужой опыт, он пытался представить, какого это, быть священником, да к тому же взрослым. Он понимал, что ничего из этого не увидит. И Сандрин не увидит, не изучит и не прочитает, не узнает, не войдет больше в церковь, не прочтет молитву для людей и в глазах мужчины читалась такая горечь, какая могла быть только у человека, распробовавшего жизнь, понимающего, чего его лишают. Яну очень хотелось, чтобы тот рассказал хотя бы немного о любви, но Сандрин не говорил об этом. Парню очень хотелось хотя бы немного узнать, какого это, когда тебя любят, когда ждут твоего взгляда, чтобы подарить улыбку, когда обнимают и ласкают. — А ты… у тебя были девушки? — парень все же решился об этом спросить. — Я дал клятву, что не прикоснусь ни к одной девушке, — священник выдохнул, словно отвечая на вопрос, который ему задавали уже много раз. — И так просто было держать ее? — Ян подполз чуть ближе, усаживаясь на солому рядом и заглядывая в зелёные глаза мужчины. — Мне никогда не нравились девушки, так что да, было просто, — тот пожал плечами и лишь посмотрел в ответ совершенно спокойно. Ян покраснел до ушей. С одной стороны он понимал, что у него уже не будет другого шанса, что ему осталось немного. Парень решил, что будет проще дождаться ночи, потому что его слишком смущал свет. Казалось, что взгляд глаз священника может прожечь в нём дырку, что от него ком в горле снова появляется и почему-то Яна это очень смущало. Он не знал, что сказать, как и что сделать, но понимал, что если не сейчас, то никогда. — Покажи мне… как любить? Как любят? — он прижался ближе, как только стемнело достаточно, чтобы только луна блекло освещала камеру. — Ты для такого еще слишком мал, — Сандрин выдохнул, все же не отстраняя его и, казалось, что от этих слов Ян только больше вспыхнул. — Я прошу тебя. Пожалуйста. Я никогда этого не узнаю, — парень взмолился, утыкаясь в шею священника и одной ладонью цепляясь за его плечо. Сандрин молчал. Он думал. И в какой-то момент Ян понял ответ, потому что чужая рука прижала его еще ближе, обнимая за талию. Священник погладил талию парня, поднял второй рукой его подбородок и коснулся губ Яна своими. Казалось, что от этого поцелуя по всему телу парня пробежала дрожь. Сандрин делал все так осторожно, что ему хотелось отдаться. Его губы на вкус были горькими, как вода, которую приносили вечером, но в то же время мягкими и теплыми. Ян почувствовал, что по его щекам снова катятся слезы. Мужчина был нежен. Он делал все так осторожно и… трепетно, что парень хотел бы сказать, что любит его. Впрочем, он понимал, что это не так. Это была отчаянная нежность, на грани с безумием. Это было неправильное в своей греховности желание, но оно позволяло хоть как-то понять, что чувствует человек, при таком единении. Перед смертью хотелось почувствовать хотя бы так, что он кому-то нужен. Хотелось ощутить на себе ласку, любовь, пускай она и будет лишь на одну ночь, хотелось тепла. Чужого тепла, именно такого, которое можно было получить, прижавшись к телу Сандрина. В ту ночь Ян был под ним, чувствуя тяжёлое дыхание священника на своей шее, чувствуя его поцелуи, ласковые касания и медленные движения. Это, казалось, сводило с ума, заставляло желать его ещё больше, глубже и сильнее. Ян плакал, когда кончил, плакал после, уже в объятиях Сандрина, очень крепко прижимаясь. Тот позволял это все, почему-то. Наверное, он понимал, что парню хотелось хотя бы этой малости, которой он не получил, когда ещё мог, и священник решил сжалиться над ним. Ян поцеловал Сандрина ещё несколько раз, пытаясь запомнить тепло его губ, после чего снова уснул в крепких объятиях. К вечеру следующего дня их обоих вывели из камеры. Ян все ещё очень сильно хромал, его ноге не стало лучше после двух дней, проведённых в холоде и сырости. Сандрин был абсолютно спокоен, ни нотки страха не было в его взгляде. И когда Яну сказали, что по его делу вынесли иное решение и он должен будет служить до конца жизни господину, священник лишь мягко улыбнулся уголками губ. Ян никогда не смог забыть то, что произошло в тёмной камере между ним и Сандрином. И никогда не смог забыть, как видел неподвижное тело священника на виселице. Тогда внутри у него что-то оборвалось, какая-то часть его так и осталась там, в тесном подвале, с мыслями о предстоящей смерти и с отчаянным чувством нежности к Сандрину, которое не прошло даже через года.