воспоминания, заключенные в камень

Как только Ли Юэ погрузился в ночь, внутри зажглись лампады, позволяя теням накрыть Чжун Ли с головой. Он моргнул, привыкая к освещению и двинулся внутрь. Тишина наполняла зал, заставляя растворяться в себе. Высокие скульптуры нестройными рядами окружали его. Белые и мраморные, они смотрели своими пустыми глазами прямо внутрь, пытаясь разглядеть в Архонте хоть что-то. Сердце бога уже не билось внутри него, только настоящее, живое. Оно качало кровь, выбивая ребра и все умудрялось упасть куда-то в пятки. Потеряв гнозис он как будто потерял все, пытаясь найти, достать и откопать. Воспоминания оставались сокровищем, закопанным где-то на подкорке сознания. Оно преследовало его красивыми большими глазами, темной фигурой в белом и отчаянной болью. Посередине творящегося хаоса стоял он. Тот самый, из воспоминаний. На статую был накинут балахон, сползающий вниз по тонкой фигуре. Такой, какой запомнили её ладони Моракса — узкая, готовая сломаться от любого движения. Но мощь в этом теле была такая, что стесывала горы и вырывала деревья с корнями. Лук в тонких руках он держал также крепко, как и лиру, всегда идя в бой с песней. Песни поддерживали простых смертных, Моракс никогда не волновался их чувствами, заставляя исполнять контракт. Просто отдавал то, что они просили. У них была мора, огонь и свод правил. Бог песен и ветра лил вино водопадами, воспевая великих героев в своих балладах. И голос у него был! Голос! Чжун Ли не помнил, какой у него был голос. Не помнил, как ловкие пальцы перебирали струны, заставляя их подчиняться. Вытаскивая из них красивые мелодичные звуки. Эти же пальцы плели из одуванчиков венки, водружая ему на голову. Они всегда были какие-то слишком большие, спадая вниз по шее и одуванчики разлетались белым пухом по ветру. Смех чужой он тоже не помнил. Подошёл тяжело к статуе, стягивая с неё ткань. Великолепие, к которому стремится каждый скульптор. Чжун Ли прожил достаточно, чтобы уметь многое. Когда ты повелеваешь камнем неосознанно пытаешься найти в этом самом камне что-то красивое или эстетичное. У него были тысячи лет, чтобы научиться создавать людей. Таких похожих, что страшно. Иногда он дарил свои создания смертным, позволяя им смотреть на чудеса искусства. Вдохновлял скульпторов, посещая их выставки под личиной таких же людей. Только эта статуя была не для чужих глаз. Только для его. Никто бы не понял, увидев это божественное создание, кто это и чего желает. Они бы не смогли посмотреть вглубь каменной души. У скульптуры нет лица — просто черты и обрамляющие косы. Лица Чжун Ли не помнит — оно стерлось даже на статуях в Мондштадте, куда он едет ради него. Великого Барбатоса, который давно покинул свой город, чтобы дать народу править самому. На статуях Архонтов, на большой фигуре перед церковью — лица нет. Нет тонких губ, нет глаз и аккуратного носа. Пустота. В Мондштадте Барбатоса изображают монашкой, скрывающей каждый миллиметр своего тела. Моракс помнит отчетливую развратность Бога свободы, его любовь к пьянству и страсти, которая для него никогда ничего не значила. Для Властелина камня она значила слишком много. Поэтому он изображает Барбатоса таким — с открытыми руками и животом, с ногами в коротких шортах. На его голове капюшон, а за спиной — крылья. Огромные, они закрывают свет, роняя на Чжун Ли тень. Ему кажется, что каждая другая статуя завидует Барбатосу, который всегда в центре внимания. У фигуры Барбатоса есть ноги, руки, есть все. Остальные смотрят с презрением, потому что их он помнит, а его — все никак не может. В его коллекции есть место для старых друзей, которые уже давно покинули свои посты, для светловолосых путешественников с их маленькими летающими друзьями. Для таинственных монстров, побеждённых его руками. Рыжих предвестников и прекрасных дам, держащих в руках его гнозис. Адептов, которые заключили с ним договор, до сих пор защищая Ли Юэ. У некоторых из них были тела и лица. Некоторых Моракс забыл, они погибли в жестокой войне, оставшись осколками. Ещё там были копии Барбатоса. Неудавшиеся, поломанные. Идеальный Барбатос возносил руку вверх, будто пытаясь поймать солнце, а в другой держал лиру. Его короткая одежда струилась бледными складками. Творцы влюбляются в то, какой образ преследуют в процессе создания, воображают себе идеальную историю с героями. Они никогда не влюбляются в обычные немые скульптуры, которые просто стоят на пьедестале, не в силах двинуться. Чжун Ли так сильно хочет вспомнить, что становится больно. Он касается холодного камня пальцами, ощущая пульсацию. Даже сейчас связан со своей стихией глазом бога. Фигура, будто готовая сойти к нему, не двигается, позволяя Мораксу осесть на пол, сжимая пальцами худые серые лодыжки. Узоры на коже больше не светятся успокаивающим голубым. Моракс помнит, как ему нравилось засыпать на чужом животе, ощущая на веках этот голубой. Даже если богам спать совсем не обязательно. Барбатос тогда перебирал ему золотые пряди своими нежными-нежными руками, плёл короткие косички, которые всегда распадались и пел. От него пахло свободой и яблоками.. Это Моракс тоже помнит. От вина, привезённого из Мондштадта, свободой не пахнет. Вытащить пробку получается с трудом, Чжун Ли тащит её зубами, отплевывая в угол. Ему говорили, что это лучшее в своём роде вино из одуванчиков. Оно не такое, как раньше. Немного горькое на языке, расползается жаром в животе. Дурманит разум, бредя воспоминания. Чжун Ли пьёт из горла, потому что бокал, принесённый сюда, разбил ещё дня два назад. Это входит в привычку — пить вино, в попытке почтить умерших. А умерших ли? Помимо Барбатоса Моракс пытался воссоздать образ Архонта Пыли. Он преследовал его в кошмарах, расползаясь кроваво-красным на божественных одеждах и оставляя привкус пота на губах. Но образ ускользал. Даже такие талантливые руки не могли создать утерянное. Барбатос оставался единственным подтверждением того, что у Властелина камня было сердце и оно было совсем не каменным. Барбатос был его сердцем, всей его любовью. Впитывал её, как сосуд, превращая в самое сладкое вино. Сладкое, как его губы. Камень поддаётся эрозии, она уничтожает его и все воспоминания, разрушая изнутри. У Моракса слишком мало эмоций и чувств, чтобы заставить эрозию отступить. Даже все эти безмолвные статуи когда-нибудь обратятся в песок, вместе с ними — память. Люди имеют привычку забывать. Моракс ненавидит людей за это. Ветер тащит песок, развевая его, застилая глаза. Дверь открывается слишком резко, ударяясь о стену. Статуя за его спиной не дёргается, но что-то в углу со стуком падает. — Пьёшь вино без меня, старый болван? Чжун Ли улыбается. У него на губах вкус свободы.