мелодия твоей преданности

Тихая мелодия раздавалась в мыслях Се Ляня. Она пришла вместе с лёгкой щекоткой, с приливом сил, как и любая другая молитва — одна из множества, что поступали в последнее время, но её он отличил от других с лёгкостью. Он бы узнал этот низкий голос где угодно — даже когда он напевал, без слов, что-то незнакомое и протяжное, мягкое, как пух. — Ваше Высочество? — окликнула Линвэнь вопросительно, и Се Лянь осознал, что с улыбкой замер на месте, забыв про кипу свитков в руках. — Прошу прощения, — сказал он вежливо, откладывая их на ближайшее свободное место. — Мне нужно идти. Линвэнь проводила его усталым, но не удивлённым взглядом, и Се Лянь помахал ей на прощание, заверив, что он придёт помогать как-нибудь позже. Пока что его ждали другие дела. Он спрыгнул с небес наудачу — потому что теперь мог себе это позволить и был не прочь воспользоваться — и оказался перед входом в Храм тысячи фонарей. С улыбкой поглядел на нечитаемое название и вошёл внутрь, в приятный полумрак, полный бликов свечей и дымки благовоний. Храм пустовал — почти; лишь один человек стоял перед алтарём, склонив голову в молитве. Он будто бы не заметил, что его уединение нарушили, и Се Лянь замер на мгновение, а потом скользнул к нему неслышным движением и обхватил со спины, зарываясь лицом в алые одежды. — Сань Лан! — радостно сказал он. — Что ты поёшь? Мелодия, продолжавшая литься в голове, смолкла. Не резко — будто дошла до завершающей точки и плавно затихла, а потом холодные руки легли на ладони Се Ляня и несильно сжали. — Молитву, разумеется, — ответил он невозмутимо, и Се Лянь обиженно потёрся носом между его лопаток, досадуя, что не удалось застать его врасплох. И мелодия не была похожа на молитву, слишком уж спокойной и ласковой она была. Немного расстраивало, что Хуа Чэн перестал петь — но его можно было попросить позже. — И о чём ты молился? — спросил он, потираясь уже щекой и ощущая, как подрагивают лопатки в едва слышном смехе. Не отвечая, Хуа Чэн развернулся в его руках и посмотрел сверху вниз, укладывая ладонь на щёку. Огоньки свеч блестели в черноте его глаза, и Се Лянь в который уже раз подумал: как кто-то может называть его холодным и равнодушным, если он умеет смотреть на него так? — Не волнуйтесь, Ваше Высочество, — сказал он с лёгкой дразнящей усмешкой, второй рукой проводя по его спине, устраивая ладонь на пояснице и притягивая к себе вплотную. — Моё желание только что исполнилось. — Сань Лан, — пробормотал Се Лянь, смущённо отдуваясь, и упёрся лбом ему в шею, приподнимаясь на цыпочках. — Ты мог бы просто позвать меня, если тебе стало скучно. — Но это было бы не так интересно, — рассмеялся он в ответ, проворными пальцами зарываясь Се Ляню в волосы. Тот закрыл глаза — и молитва вместе с мелодией вылетели у него из головы.

***

Хуа Чэн напевал что-то себе под нос, водя кистью по бумаге с лёгкостью и беспечностью подростка, чей облик он сейчас принимал. В такт мелодии он накручивал на палец косой хвостик, и Се Лянь лишь вздыхал, глядя на него. Он честно пытался заплести его ровно, но сложно было сделать это, когда Хуа Чэн вертелся и норовил поцеловать его пальцы, из-за чего ленточка то и дело выпадала из рук. Он вздохнул снова, когда понял, что в очередной раз отвлёкся от одежды, которую пытался чинить. Может, действительно стоило принять предложение Хуа Чэна и просто купить новую, но ему так нравилась крепкая ткань, и он столько раз латал её, что избавляться было немного жалко. Ханьфу ведь было хорошим — ну и что, что потасканным и заплатанным; оно ведь выполняло свою работу, чем оно заслуживало быть выброшенным и забытым? Но подождать до завтра оно могло. Отложив его в сторону, Се Лянь поднялся. Хуа Чэн продолжал напевать — и это была та же самая мелодия, но теперь в ней добавились слова. Кажется — потому что Се Ляню не был знаком этот язык. Но это не было удивительным; они оба странствовали сотни лет, и знание чужих языков было обычным делом. Но Се Лянь не слышал, чтобы Хуа Чэн говорил на них, разве что с теми призраками, что не могли общаться с ним по-другому. Но в одиночестве, наедине с Се Лянем — никогда. Он пересел поближе, устроился у низкого нефритового столика и заглянул под руку Хуа Чэну. И у него даже почти не дёрнулся глаз — его Сань Лан действительно справлялся всё лучше и лучше! Правда, его успехи в каллиграфии пока заканчивались на одном-единственном стихотворении. И сейчас, разглядев знакомое «Пройду сквозь заросли других цветов, не обернувшись», он слабо рассмеялся и осторожно уложил голову Хуа Чэну на плечо. Песня не прервалась, но стала глуше, и слова из неё пропали. Бросив взгляд наверх, Се Лянь заметил, что Хуа Чэн тоже улыбается, сомкнув губы. — Сань Лан молится? — спросил он, хотя знал, что это не так. — А гэгэ бы хотел? — вопросом ответил он, а потом рассмеялся. В виде Хуа Чэна смех у него был бархатный — а сейчас вышел звонким и совсем юным. — Увы, нет. Это просто песенка, помогающая сосредоточиться. Она работает, смотри, гэгэ. Повесим на стену? Иногда Се Ляню казалось, что Хуа Чэн развешивает по стенам образцы своей каллиграфии, только чтобы отвадить Мэй Няньцина, который повадился заглядывать к ним в гости и экспрессивно неодобрять. — Сань Лан, ах, — сказал он ему в шею, косясь на строки, выписанные уже тысячи раз. — У нас уже везде висят «Думы в разлуке», ты хорошо пишешь только их… — А если напишу что-то другое, гэгэ согласится повесить? — невинно спросил Хуа Чэн. Се Лянь задумчиво пожевал губу. — Только если ты постараешься. — Ради гэгэ — обязательно, — клятвенно заверил он, но в его голосе послышалась хитринка, и Се Лянь поднял голову, наблюдая, как он демонстративно закатывает рукава. А потом сощурился, пытаясь разобрать размашистые косые иероглифы, появляющиеся на бумаге: «Меч длиною в пять чи я впервые купил»… Задохнувшись и покраснев до кончиков ушей, он хлопнул рукой по бумаге, пачкаясь в чернилах и размазывая начало похабной песенки до нечитаемого состояния. — Сань Лан! Сань Лан, Сань Лан, нельзя, такое нельзя вешать в, в моём — Сань Лан!! Расхохотавшись, Хуа Чэн повалился на спину прямо на пол и утянул за собой кипящего от смущения Се Ляня, прижимая его к трясущейся от смеха груди.

***

Иногда — нечасто, раз, быть может, в год — Се Ляню приходилось подниматься на небеса не для того, чтобы кому-то помочь, а чтобы побыть там богом. Необходимость показываться кому-то на глаза давно уже его не волновала. Он бы с радостью провёл лишний день в монастыре Водных каштанов, заботясь об огороде, или сходил бы к селянам, или даже попросту полежал бы среди шелков постели в Доме Блаженства, читая древние свитки, коими полнилась библиотека Хуа Чэна — но он не мог. Фэн Синь с Му Цином требовали, чтобы он хоть иногда заходил к ним в гости, Линвэнь всё надеялась, что он покажется на глаза новым богам, Пэй Мин начинал всё чаще и чаще влезать в его сеть духовного общения, стремясь поделиться новостями, и чем больше они отвлекали его, тем сильнее начинал раздражаться Хуа Чэн, а Се Ляню не хотелось его волновать. Поэтому он поднимался на небеса. Обычно половина дня тратилась на общение и обмен любезностями, а потом он возвращался в свой дворец и сидел там, сметая пыль с поверхностей и вспоминая, где что стоит. И это было бы очень скучно — если бы компанию ему не составлял один нарушитель. Хуа Чэн, сидя на полу со скрещенными ногами, целеустремлённо вырезал деревянную фигурку остро поблескивающим лезвием уменьшившегося Эмина; материалом для неё служила ножка стола, радостно отрубленная им же. Лично Се Лянь не был против — он не пользовался этим столом как минимум пять лет. А ещё Хуа Чэн вновь напевал свою песню. В последнее время он делал это всё чаще: обычно тихо, себе под нос, с постоянной улыбкой. Иногда обходился только мягкой мелодией, иногда пропевал слова, но негромко, не повышая голос. Се Лянь не был уверен, что этой песне нужен громкий голос. Он спрашивал про неё ещё несколько раз, и всегда Хуа Чэн давал разные ответы. То это оказывалась портовая песня, то песенка из пьесы, то заклинание, то что-то ещё; один раз он даже спел её редису, над которым в момент вопроса копался Се Лянь, и заявил, что так тот вырастет быстрее. Это подогревало любопытство — потому что ни один из ответов не был похож на правду. Но сейчас Се Лянь не смог подумать над этой загадкой; из коридора, ведущего ко входу, донеслись громкие шаги, и в комнату ворвались Фэн Синь и Му Цин, оба кислые и явно только что закончившие спорить. Се Лянь встрепенулся — но не от того, что они пришли, а от того, как резко Хуа Чэн захлопнул рот. — Вы слышали? — спросил он, щурясь, и красный глаз Эмина уставился на них прожигающим взором. — Что мы должны были слышать? — недовольно поинтересовался Фэн Синь, но Му Цин одёрнул его, закатывая глаза и кивая в сторону Се Ляня. — Ещё на Кровавого дождя отвлекаться не хватало, — фыркнул он, и Фэн Синь ощерился. — Сам решу, на кого мне отвлекаться! Се Лянь вздохнул, покачал головой и перевёл взгляд на Хуа Чэна, который продолжал мрачно смотреть на них. «Сань Лан?» — одними губами прошептал он. Хуа Чэн был не из тех, кто застеснялся бы своего голоса, и такая реакция вызывала недоумение — но тот лишь коротко улыбнулся, а потом, подумав, показал Се Ляню фигурку, которую вырезал: маленького человечка, держащего в руках огромный, в несколько раз больше него, цветок. Цветок был вырезан не до конца, и Хуа Чэн, лукаво улыбнувшись Се Ляню, поцеловал один из готовых лепестков. Покраснев, Се Лянь поспешно отвёл глаза. — Что-то, кхм, что-то случилось? — спросил он, потому что видел Фэн Синя с Му Цином сегодняшним утром, и они не могли успеть так быстро по нему соскучиться. Те переглянулись. — На юге тут появился один сильный демон, и мы подумали, может, раз тебе нечего делать… — начал Му Цин. Фэн Синь раздражённо толкнул его под локоть. — Мы же пришли просить помощи! — прошипел он. — Это ты пришёл просить помощи, я не соглашался! — в тон ему прошипел Му Цин. Они уставились друг на друга, метая молнии, и Се Лянь, со вздохом почесав щеку, повернулся обратно к Хуа Чэну, решив дождаться, пока спор закончится, и они решат, за чем именно пришли: за помощью или компанией. Он надеялся, что Хуа Чэн всё ещё на него смотрит. Но тот вернулся к работе — и свою песню больше не напевал.

***

В его мастерскую Се Лянь заходил редко. Ему никто не запрещал. Напротив, Хуа Чэн приглашал его благословить её своим присутствием, но Се Лянь старался не злоупотреблять разрешением; мастерская была его личным пространством, и он был рад дать ему возможность побыть одному. Но в этот раз он только-только закончил готовить лапшу по новому рецепту, абсолютно с нуля, и результат получился очень хорошим — настолько, что во всём теле гудела радостная энергия. Даже шеф-повар Дома Наслаждений похвалил его за оставшуюся целой кухню, и Се Лянь очень хотел поделиться своими успехами, а заодно дать Хуа Чэну попробовать, пока лапша не остыла. Поэтому он тихо вошёл — и остановился у самого входа. Как и обычно, в мастерской царил хаос. Хуа Чэн создавал работы из всевозможных материалов, некоторые из которых Се Лянь даже не узнавал. Но он видел на полу глыбы мрамора и куски глины, нефрит, кораллы, небрежно рассыпанные драгоценные камни и сваленные в кучу холсты. Хуа Чэн, выделяющийся алым пятном, стоял у стены и рисовал прямо на ней широкими, уверенными мазками. Се Ляню не пришлось трудиться, чтобы узнать на картине себя — не принца, не бога войны в цветочной короне, а просто себя, в простом белом ханьфу качающегося на качелях, тех самых, что Хуа Чэн поставил для него во внутреннем дворе. Сами качели и одежда были пока лишь наброском, но лицо было прорисовано чётко, и несколько мгновений Се Лянь завороженно смотрел на собственную улыбку. Когда он видел, как воспринимает его Хуа Чэн — начинал понимать, за что тот мог полюбить его. Сейчас улыбка тоже тронула губы, но Се Лянь остался стоять на месте. Не только потому что хотел понаблюдать. Ещё — потому что хотел послушать. Очень редко Хуа Чэн пел свою песню полностью, не переходя то и дело на мелодию, а сейчас — он смотрел вверх, на свой рисунок, и Се Лянь видел край его улыбки, слышал в его голосе счастье, от которого сбивалось дыхание. Слова незнакомого языка переливались, перетекали, спокойные и ласковые, смешливые, и по всему телу Се Ляня от них разливалось тепло. Не молитва и не заклинание, не религиозные напевы и не трактирная песенка — она звучала, как песня о любви, но не страстной и пламенной, не той любви, песни о которой так обожали в Призрачном городе. О тихой и искренной. Незамутнённой. Не переставая улыбаться, Се Лянь отступил в тень, выходя из комнаты и прикрывая за собой двери — а потом так и остался стоять, прислушиваясь к тихой нежности переливов. Может, и не стоило спрашивать Хуа Чэна. Понимание само вертелось на языке.

***

«Ах», — подумал он той же ночью, лёжа в постели и витая в тумане между сном и явью. Было тепло и темно, а от прохладных пальцев Хуа Чэна в волосах по всему телу расходились волны мурашек. Тот играл с его прядями, расчёсывал, пропускал в ладони, плёл свободные косы, а потом распускал их и начинал сначала, и Се Ляню только и оставалось, что плавиться под его заботой. Он не мог поднять тяжелеющие веки, но мог слушать — и успокаивающая нежная песня пробивалась через дымку, но лишь утягивала за собой глубже. «Ах», — подумал он снова и сонно пробормотал: — Сань Лан, это же колыбельная. Пальцы в волосах замерли, но песня не сбилась. Дошла до своего окончания, обернулась вокруг тёплым одеялом, а потом губы Хуа Чэна коснулись плеча. — Чтобы гэгэ лучше спалось, — сказал он и не стал отрицать, не стал выдумывать новую отговорку. Се Лянь слабо улыбнулся, довольный собой. Перевернулся на спину, потом на другой бок, чтобы упереться лицом Хуа Чэну в шею. — Продолжай, — попросил он. Услышал над ухом смешок. — Если гэгэ хочет. Се Лянь забросил на него руку и ногу, обнял, придвигаясь совсем плотно, чтобы ощущать лицом вибрацию глубоко в его горле, чувствовать, как вздымается грудь, чтобы набрать дыхания. Колыбельная обволакивала. Он хотел спросить, откуда Сань Лан узнал её, пели ли её ему самому когда-то очень, очень давно, когда всё было хорошо, когда он ещё не успел узнать боли? Держали ли его так, бережно и крепко, поглаживая по спине? Се Лянь не знал — но будущее, в отличие от прошлого, было в его руках. Поэтому он, не отстраняясь, пробормотал неразборчиво: — Научишь меня, Сань Лан? И провалился в сон ещё до того, как услышал тихий выдох: — Конечно.