Никогда...

      Декабрь, 1950. Англия, Лондон. Блэк-хаус, Зелёная гостиная.       — Никогда! — отрезает Вальбурга, слитным движением вставая с чёрного кожаного кресла, приближается к нему и повторяет: — Никогда Блэкам не предлагали служить. Блэки — короли, судьи, соратники, но никогда — рабы.       Вальбурга говорит рублено, выделяя каждое слово и вырезая фразы острым языком, с которого капает кристально чистый, выдержанный в поколениях истинных волшебников, яд. Её чёрные глаза сверкают жарким гневом, ещё чуть-чуть — и сгорит всё к Мордреду адским пламенем, смоляные кудри змеями по плечам расползаются — кажется, что вот-вот укусят, бледные пальцы судорожно вцепились в подлокотники его кресла, а на лице… пугающая холодная маска. И было в этом что-то жуткое, первобытное, звериное, что-то… блэковское.       Том хмыкает. Скоро все чистокровные соберутся под его началом, поэтому… её слова не имеют смысла.       Правда, Вальбурга пока этого не знает.       — Простите, леди Блэк. Я признаю, что был неправ. — Голос Тома сочится фальшивым извинением, а лицо у него выражает полное спокойствие. Вальбургу неимоверно бесит этот полукровный выскочка, возомнивший себя Лордом. Она думает, что у него ничего не выйдет.       Он аккуратно отцепляет её руки от многострадального кресла и уходит. Леди Блэк смотрит на его спину, обтянутую дорогой мантией от «Твиллфитт и Таттинг» — где столько галлеонов-то взял? — и не видит досады на его лице.       Зелёное пламя поглотило молодого волшебника, оставившего после себя лишь лёгкий запах парфюма и табака.       — Кричер, огневиски, — приказывает Вальбурга и опускается в ещё тёплое кресло. В углах мрачной гостиной притаилась первозданная тьма — такая, какая бывает только в волшебных домах с поистине долгой и кровавой историей.       — Да, хозяйка.       Декабрь, 1978. Англия, Лондон. Блэк-хаус, Зелёная гостиная.       — Никогда… Никогда ещё дом Блэков не был настолько пустынным… — Вальбурга сидит в том же кресле, те же мутные тени ласково обнимают ту же комнату, и всё происходящее кажется нелепой комедией в провинциальном театре.       Она устала, постарела и, кажется, стала ещё холодней.       Вот уж кто был настоящим Блэком: душа — гриффиндорца, ум — рейвенкловца, верность хаффлпаффца и изворотливость слизеринца.       «Прошляпила ребёнка, — как-то горько усмехается Вальбурга. — А сама: Регулус то, Регулус это… Вот и вышло — один — раб, другой — магглолюбец…»       Она тяжело поднялась и пошла в гобеленную — это стало уже своего рода традицией.       Со старого гобелена всё также скалилось чёрное выжженное пятно, а слева от него горделиво поднимал голову Регулус. Под небольшим портретом — полное имя, дата рождения и дата смерти…       Дата смерти?       Вальбурга, кажется, задохнулась. Как в тумане дошла до гостиной и грузно осела в кресло.       Машинально тронула себя за серёжку, мазнув краешком ладони по щеке. Что это — дождь? Возможно, магия взбунтовалась…       А старый Кричер наблюдал из-за угла за плачущей хозяйкой и горько качал головой.       Ему нельзя говорить об этом — у него приказ.       Декабрь, 1982. Англия, крепость Азкабан.       Единственное, что ей позволили после месяцев обивания порогов — свидание в Азкабане.       Она бегала по кабинетам Министерства, теряя на каждом шагу гордость и достоинство. Она десятки раз подавала документы на апелляцию… тщетно. Никто и не захотел слушать её, «мамашу Упивающегося». А она ведь точно знала, что Сириус невиновен!       Сухой министерский чиновник окинул её презрительным взглядом и кинул портключ со словами:       — Сработает через час, после отправки. Не опаздывайте, — и мерзко осклабился.       Она произнесла кодовое слово, и её затянуло в воронку перемещения.       Вальбурга почти выпала на холодную каменистую почву — она никогда не переносила перемещений. Дул ледяной пронизывающий ветер, в небе маячили дементоры. Суровый тюремщик, встретивший её у входа, довёл её до камеры и остановился серой тенью прямо за спиной.       — Сириус — тихо позвала она. Подозрительная куча тряпок — и как не заметила? — вдруг зашевелилась. Из-под немытой чёлки на неё взглянули страшные стально-серые глаза.       — А… Так это вы, маман, — произнёс жуткий хриплый голос с каким-то странным удивлением. И вдруг из кучи — прямо на неё — вылетел худой измождённый парень и лихорадочно заговорил: — Зачем пришла? Похвалить? Так знай же — я абсолютно чист! — он рывком закатал рукав изодранной тюремной робы, из-под которого показалась некогда сильная и мускулистая, теперь же дряблая, вся в грязно-бурых разводах, но абсолютно свободная от всяких меток рука.       У Вальбурги сердце сжалось и слёзы навернулись, когда она посмотрела на Сириуса.       Что они сделали с её сыном?! Это же он, её мальчик, шкодливо ухмыляющийся, нахально стреляющий весёлыми глазами из-за завесы вьющихся тёмных волос! Это он, горячий, порывистый, гордый, взрывной, так похожий на неё в молодости…       Но она лишь повыше задрала голову. Не хватало ещё показывать кому-то свою слабость!       — Сириус, я вытащу тебя отсюда, — начала она. — Блэки никогда не сдаются, и мы возродим былое величие…       — Ах, оставьте, маман! Накушался уже ваших речей о древнейшем и — не подскажете, как дальше? — сыт по горло. Уходите, мне от вас больше ничего не нужно.       Он отвернулся и неловко побрёл к той самой куче.       Она же не помнила, как добралась домой. Шатаясь, словно пьяная, она вывалилась из камина и тяжело осела в кресло.       — Кричер, огневиски… — горько произнесла она. Голос уже был не так холоден и властен, теперь она была одна, и незачем было так упорно цепляться за свою маску.       — Да, хозяйка.       Июнь, 1985. Англия, Лондон. Блэк-хаус, Зелёная гостиная.       Снова — то же кресло, та же комната и те же тени. Но кое-что всё-таки изменилось. Вальбурга, уже седая, с потухшими глазами — держала в тонких узловатых пальцах сигарету. Малахитовая пепельница была полна окурков.       — Никогда, — и снова это страшное слово слетает с тонких побелевших губ, — ещё Блэки не падали так низко.       На кофейном столике стоит изящный флакон. Во флаконе — Напиток Живой Смерти, в Напитке — смертельная доза корня Асфодели.       Вальбурга тушит сигарету и открывает фиал. Смотрит на фотографию молодого Риддла и горько усмехается. Тот кривит губы в надменной ухмылке. Ей чудится насмешка в его взгляде.       — Твоё здоровье, Том, — хрипит она и одним махом опрокидывает в себя склянку с зельем.       В голове приятно мутится, она теперь улыбается, проваливаясь в мягкую сверкающую мглу.        Finita la commedia, господа.