Глаза

—Олеж, пожалуйста!—Серёжа с истеричным надрывом выдёргивает из изорванного горла искалеченные звуки. Олег хмурится от острой рези в барабанных перепонках, оцарапанных фальшивыми нотами предсмертного китового пения отзвуков проскрипевшего в далёком нигде поезда. Разумовский цепляется за ткань его футболки, разрисовывая протёрто-светлую ткань густыми пироповыми мазками. —Пожалуйста...—жалко содрогается ещё в груди, выпадает из-под завесы дрожащих ресниц алмазными осколками. Волков зажмуривает глаза до плывущих под веками пятен, до скрежета сжимает челюсти. Серёжино дыхание стынет на уровне рёбер, пробирается под кожу и стекает вниз, покалывая вены разрастающимися кристалликами льда. Горький запах тревоги перекатывается в горле тугим железистым комком. Разумовский бессильно дрожит, судорожно глотая солёные прерывистые всхлипы. Шея, прочерченная болезненным заломом, отдаёт влажной терпкостью горьких рубиновых нитей. Хрупкие сухожилия натягивают пергаментную кожу запястий, покрытую акварельными подтёками и пунктирными каракулями досыхающей красной ручки. Острые колени стачивают ломкие углы о грязно-облезлый паркет. —Боже, прекрати...—Волков воет волком, но даже это уже не кажется смешным,—Прекрати,—из последних сил выдавливает остатки спокойствия, просит ломко-ласково.—Хватит, Серёженька, ну. Тело под руками содрогается с жуткими хрипящими звуками, совсем непохожими на дыхание. Олег подтягивает Разумовского вверх аккуратно, бережно подхватывает под бёдра, устраивая на своих коленях. Едва обтянутые истончёно-атрофированными мышцами кости мягко давят почти отсутствующим весом. Серёжа хватается судорожно за каменно-тёплые плечи, плавает туманным взглядом перед собой, покачиваясь-отскакивая от горячих широких ладоней. Глаза тревожно вспыхивают острым сколом небесной синевы, оживают влажными плёнками горечи. —Больно...—выводит протяжным плачем ломкую осмысленность, распадаясь хриплыми надрывами. —Чшш,—Волков мягко путается в тускло-оборванных прядках на мгновение. Халат стекает по сведённым болезненной истерикой плечам. Олег припадает нежно к горько-солёному своду неумело отреставрированной храмово-рёберной арки. Ниже металлический привкус жёстко-шершавых полос. Впалый живот вздрагивает от каждого влажно-щекотного прикосновения и остаточных сухих спазмов. —Тише, Серёж, тише. Скоро пройдёт,—остро царапает горло и совесть ядовито-белая ложь. Разумовский слепо тычется в уголок пересыхающе-солёных губ. Поцелуй горько-желчный, липнет к нёбу вязко-химической слюной. Движения резко-правильные, порывисто выпрямляющие нетвёрдо держащееся тело, выглядят (чудовищно) чужеродно. Волкова спиной опрокидывают на постель, пользуясь больше эффектом неожиданности, чем физической силой. Тонкие пальцы вцепляются в мягко-распадающуюся ткань до треска ногтей. Несколько тонких пластинок, изъеденных белёсыми пятнами-дырами, осыпаются на смятую простыню. Настойчиво-долгий поцелуй заканчивается презрительной горечью резкого укуса. Олег мягко упирается раскрытыми ладонями в неровные, шатающиеся кривыми сколами прутья рёбер. Тонкие руки перехватывают его за запястья, с острой холодностью сжимает, оцарапав цепучими обломками хлипких ногтей, прижимают к постели, сведя над головой. Серёжино лицо искажено странной ядовито-кислотной смесью из липкой похоти и потерянной где-то в глубине истекающих янтарём глаз отчаянной печали. —Ну же, Олег,—голос продолжает хрипеть и трещать, но кажется затвердевшим, уверенным,—Пожа-алуйста,—растягивает певуче гласные, будто с издёвкой, ломко, прерываясь на хриплые вдохи. Шёлковые пряди стекают по мраморным плечам жаром магмовых потоков. Тонкий халат соскальзывает ниже, задерживаясь на хрупких предплечьях. Волков теряется на секунду в себе, старательно выискивая хотя бы одну фальшивую нотку в просьбе, но оголодавший внутренний зверь то ли действительно не может унюхать лжи, то ли слишком занят густым и текучим ароматом похоти. Серёжины глаза застывают сверкающим гелиодором, длинные ресницы подрагивают, лишь чуть рассеивая хищный свет. Мягкие бёдра плавно движутся, скользя-притираясь у олегова паха. Острые коленки слабо-слабо сдавливают бока, нетерпеливо переминаются по смявшейся простыне. Пустота в голове трещит осколками стекла, мешаясь с терпким возбуждением. Олег отводит взгляд, позволяя эгоистичной жажде взять верх. Густая синева движется беспокойными судорогами, отдающимися болью в висках. Разумовский (?) тянет настойчиво вниз язычок молнии на джинсах, цепляет тонкими пальцами ткань белья. Мутная пелена скрывается под плотно сжатыми веками, в судорожно дрожащих ресницах. Тонкое тело опускается слишком резко, устало. Серёжа скулит, напряжённо комкая олегову футболку. Звуки ломкие, надрывно-протяжные, юноша дышит судорожно, содрогаясь всем телом. Волков старается дышать глубже, удерживать себя на одном месте. Жаркий узел стягивается почти до боли, проливается привкусом крови из прокушенной губы. Олег запрокидывает голову, чуть подаётся вверх. Птица выгибается, до хруста расправив плечи, начиная глухо подвывать на выдохах. Движения становятся настойчивей, порывистей. Волков поднимает дрожащую руку, вплетает в гладкие рыжие пряди, настойчиво тянет вниз, прижимая Сережину голову к своей груди. Юноша, постанывая, рычит, глухо и сдавленно, острые жемчужные зубки щёлкают у олегова горла. На пике Разумовского размазывает, дёргает из стороны в сторону, скручивает почти болезненными судорогами. Олег глухо стонет, стараясь держаться и контролировать ситуацию. У него самого дрожит каждая мышца и закатываются глаза. После Волков гладит слипшиеся от влаги, растрёпанные волосы, осторожно прижимая к себе обмякшее тело. Юноша дышит ему в шею, неровно, но наконец тепло. Олег блуждает глазами по комнате, разглядывает трещинки на потолке, скользящие по полу солнечные пятна, прислушиваясь к сбитому дыханию. С тихим треском встают на место сведённые плечи. Знать, кто именно сейчас откроет глаза, Волков совсем не хочет.