It's okay to cry

Вильгельм смотрел, как деревья сменяют друг друга, считал почтовые ящики, которые они проехали (к слову, их было уже 57), барабанил пальцами по ручке двери и возился с пуговицами на пальто. Поездка в авто длилась намного дольше ожидаемого. На заднем сидении были только он и Малин. Когда Вильгельм сказал своей матери, куда он собирается, королева ничего не сказала. Она кивнула, даже не посмотрев в его сторону. Он знал, что для нее это тоже тяжело — потеря ее первенца, любимого и дорогого Эрика. Но Вильгельм не мог перестать думать о том, знает ли его мать, что она делает ему. Как он себя чувствует. Эрик был его лучшим другом. Его безопасным пространством. Его опорой. Только он и помогал своему младшему брату, когда у того было по уши проблем. Даже сейчас мысль о том, что ему придется жить всю оставшуюся жизнь без брата рядом, заставляла грудь болеть. Каждый удар его сердца вызывает боль в теле. Хруст гальки под шинами свидетельствовал о том, что они на месте. Вильгельм смотрел вверх, когда они подходили к кладбищу. Ощущение, витающее в воздухе, сразу сменилось чем-то несвежим и меланхоличным. Сколько же душ ушло раньше предназначенного времени? Сколько душ ушло слишком рано? Вильгельм не знал, что он должен был почувствовать, подъезжая к зданию, в котором находилось тело его брата. Грусть, злость, сожаление, боль. Но всем, что он действительно чувствовал, было оцепенение. Почти что это не его жизнь, не могила его брата и не его горе. Он вышел с машины и подошел к каменному зданию. « Я буду тут, если понадоблюсь кронпринцу», — сказала Малин. Ее голос был мягким и на удивление успокаивающим. «Спасибо, Малин» Воздух в мавзолее был настолько тяжелым, что, казалось, он толкал Вильгельма вниз, прижимая его ступни к земле, дабы тот не улетел. Он направился к одной из могил его родственников. Пальцами начал выводить каждую букву вырезанного имя брата на новом, блестящем, прекрасно сохранившемся камне. Эрик. Мы скоро увидим друг друга. Последние слова, которые брат сказал ему лично, эхом отзывались в его голове «Ты не знал, как ошибаешься», — прошептал Вильгельм. С тех пор, как Вильгельм узнал о смерти Эрика, он почти ничего не чувствовал. И грусть была одной из тех сильных эмоций, что он переживал. Но он знал, что где-то внутри есть неиспользованная боль, которая только и ждет, чтобы вырваться наружу. Как и ярость с гневом. И это ожидаемо. Однако с тех пор, как Вильгельм был мал, его учили не показывать такие эмоции. И теперь всегда, когда он давал им волю, голос матери твердил: «Возьми себя в руки, Вильгельм. Сейчас не время плакать. Есть более важные дела. Принцы должны быть сильными» Он уверен, что она не имела в виду ничего из этого применительно к смерти его брата. Но сейчас это настолько укоренилось в нем, что он не знает, сможет ли скорбеть должным образом, даже если попытается. Он засунул руку в пальто и вынул оттуда маленькую бутылку водки, которую втайне принес его друг Оскар. Тот не хотел давать Вильгельму водку, но он просил, умолял о чем-то, что бы притупило его боль. Первый глоток, заставляющий горло пылать, а теплу распространятся, всегда худший. Его тело ударяется о стену, и он медленно скользит вниз, пока не садится прямо возле надгробия, делая еще один глоток спиртного. Вильгельм ставит руку на сердце и сжимает его, словно это поможет избавится от ноющей боли внутри. Когда его глаза начинают медленно слипаться, он пытался вспомнить те времена, когда тяжести в груди не было. Когда он чувствовал себя полноценно. Когда он не пытался убрать боль, куря траву или заливаясь алкоголем. . «Давай, улитка!», — Эрик кричит ему. Воздух наполнен радостью и смехом. «Так не честно!», — бежит он сзади, перебирая своими десятилетними ногами так быстро, как может. Ты больше меня!» Парнишки бегали по лесу, играя в догонялки. На кон была поставлена свобода — Эрик предложил сыграть, но с условием. Кто проиграет — становится слугой выигравшего на неделю. Но у Эрика была привилегия, и он об этом знал. «Беги быстрее малыш!», — игриво выпалил Эрик. Вильгельм пытается поднажать, бежать быстрее и догнать своего брата. Но это бесполезно. В следующий миг он перецепляется за камень и падает. Вильгельм видит кровь на колене и, сам того не замечая, вскрикивает. «Вильгельм!», — слышится где-то с кустов. «Ты в порядке?» Даже когда слезы начинают подступать, а рана безумно жжет, он отвечает: «Я в порядке, все хорошо» «Ты плачешь?» Рука брата опускается на плечо. Вильгельм опускает взгляд в пол и слезы стекают на ветки и листья под ним. «Нет», — Вильгельм всхлипывает. «Вилле», — говорит Эрик нежным голосом. «Вилле, посмотри на меня» Он не хочет. Не хочет показывать Эрику, что он слаб, что он мал и жалок. Но он поднимает голову. Глаза Эрика как всегда излучают добро, и он продолжает гладить спину младшего брата кругами. «Все хорошо», — сказал он. «Ты можешь плакать» «Я не плачу!», — Вилле настаивает, вытирая слезу. «Вилле, плакать — это нормально. Я тоже плачу» Эрик помогает Вилле сесть, осматривая колени и слегка смахивая с них грязь. «Ты плачешь?», -спрашивает Вилле, ненавидя, насколько неуверенно прозвучал его голос. «Конечно. Особенно когда что-то болит», — говорит Эрик с улыбкой. «Мама говорит, что плачь — проявление слабости» «Это не проявление слабости. Это нормально» «Я никогда не видел, как ты плачешь» «В следующий раз, когда мне нужно будет хорошенько поплакать, я приду к тебе, и мы вместе дадим эмоциям волю, ладно?» Вилле улыбается. Как вообще можно хорошо плакать? Слезы это грустно. Но он соглашается. «А теперь вставай, пошли домой. Нужно тебя помыть» Эрик берет его за руку, и они идут во дворец. «Кстати, я выиграл, Вилле!», — говорит он, довольно улыбаясь. . Слезы, текущие по лицу Вильгельма, начинают пропитывать его пальто, он всхлипывает, а его грудь начинает сжиматься. Он пытается убедить себя в том, что это нормально, прямо как говорил ему Эрик — Плакать — это нормально. Это нормально. Плакать — это нормально. Это не проявление слабости. Особенно когда что-то болит. Плакать — это нормально. И это чувство понимания того, что Эрик ушел навсегда, что он больше никогда не поговорит с ним, никогда не обнимет его, убивало. Убивало Вильгельма больше, чем что-либо. Вильгельм делает еще глоток из полупустой бутылки водки. Он начинает чувствовать, как потихоньку пьянеет. В глазах уже немного размыто. «Почему?», — спрашивает Вильгельм, хотя знает, что комната пуста. Его всхлипы были настолько громкими, что он сам не мог разобрать, что говорит. «Почему ты бросил меня именно сейчас?» Вильгельм любил притворяться, что все нормально — когда на дворе ночь и он один. Но тут он не мог притворяться. Потому что он не в порядке. Ничто не в порядке. Его руки тряслись, но он снова трогал имя брата. «Просто вернись, пожалуйста», — шептал он сквозь слезы. «Пожалуйста, вернись ко мне. Я знаю, ты шутишь. Но это уже не смешно. Я прощу тебя. Обещаю, я прощу тебя, но мне надо, чтобы ты вернулся, ладно?» Еще глоток. Еще всхлип. «Я люблю тебя, Эрик. Я так скучаю» Ответа не последовало. Он просто сидел там. Сидел там, пока слезы высохли и их вообще не осталось. Сидел там, пока бутылка спиртного не опустела. Сидел там, пока солнце не начало садиться и комната стала темной. Сидел там, пока не послышался стук и Малин вошла. Вильгельм не сдвинулся с места, когда она подошла к нему и встала на колени. Он пялился в темноту. «Я могу вас обнять?», — голос Малин звучит так непринужденно. Все, что мог сделать Вильгельм, это просто кивнуть. В следующий миг руки обвили его, он прислонил голову к плечу Малин, и слезы будто потекли сами собой. «Все хорошо», — гладя парня по голове, сказала Малин. Все не хорошо. Но Вильгельму нужно было утешение. «Спасибо», — прошептал он в ответ. . Дорога домой была такой же тихой и тяжелой, как была до кладбища. Но как бы тяжело это ни было, Вильгельм чувствует, как что-то сдвигается в груди, когда он думает о своем брате. Он чувствует засохшие слезы на своем лице и не чувствует стыда, как обычно. Потому что Эрик не хотел бы, чтобы ему было стыдно. Эрик обнял бы его, сказал бы, что все в порядке, что он сильный, даже когда он плакал. Он сказал бы — «Плакать — это нормально. Особенно когда что-то болит»