На языке

      Заброшенных зданий в Питере немало. В некоторых из них ютятся бездомные, в других — совершенно никого, но они огорожены колючей проволокой. Третьи же просто стоят, сверкая тёмными провалами окон. Все эти дома разброшены по городу: и в паре шагов от центра, и на окраинах, что крайне удивляет — всё же, Питер — визитная карточка России, и рядом с туристическими маршрутами дома должны выглядеть превосходно-лживо: но стоит ступить в соседний с центром район сразу теряется весь пафос.       Олег любил гонять по заброшкам. Уже совсем маленьким, брошенным ребенком, отец которого пропал в какой-то горячей точке, а мать увлеклась препаратами, он исследовал бедные районы Санкт-Петербурга, где и был пойман каким-то охранником, от которого так и не удалось удрать. Олег считал это своим главным провалом жизни номер один. Провал жизни номер два — попадание в детдом, больше похожий на тюрьму. Пусть стены и были украшены иллюстрациями из детских мультфильмов, территорию огораживал высокий серый забор с колючей проволокой. Совсем как в тюрьме. Третий провал — совсем недавний — забыть тёплые вещи в детдоме при побеге. Олегу то всё равно, ему не привыкать к холоду, проникающему под кожу. Но вот Серёжа с младенчества жил в детдоме. Его бы согреть.       Костёр трещал в старой бочке, рядом с которой расположились беглецы. Серёжа уже клевал носом, но каждый раз, когда Олег уходил в поиске дров, которые можно подкинуть, он увязывался за ним, боясь, что Олег встретит стаю бандитов или каких-нибудь охранников и не вернётся. А вдвоём шанс отбиться немного, но выше.        — Олег? Ты слышал? — Серёжа внимательно прислушивается к чему-то.       Олег всё это время сидел, погружённый в мысли: куда идти, где найти деньги. В свой старый-добрый дом нельзя — там наверняка уже были полицейские, и, возможно, ждали их        — Нет, — Олег напрягает слух, в попытке уловить посторонние звуки. Отдалённый шум машин, едва различимый стук колёс то ли поезда, то ли электрички. Тихое глубокое дыхание Серёжи. Шелест страниц его альбома под еле ощущаемым дыханием ветра, — Ничего не слышно.       Серёжа вздыхает, пытается успокоиться. Сердце лихорадочно перекачивало кровь, и в ушах отдавалось его биение. Он поднимает чёрный карандаш, сиротливо лежащий на грязном полу, открывает нужную страничку альбома, который был чьим-то пожертвованием в подарок сиротам. Штрихи продолжили ложиться на жёлтые страницы, придавая форму какому-то пока непонятному существу: то ли птица, то ли человек.        Олег улыбнулся, чувствуя теплоту в груди. Было приятно смотреть на рыжее чудо. Он часто смотрел на него, когда никого не было рядом: за домашкой, рисованием. Особенно прекрасен был Серёжа, когда что-то увлечённо печатал на стареньком компьютере — во взгляде можно было различить тот самый огонёк счастья, который редко появлялся в глазах Серёжи.       И каждый раз на языке Олега вертится одно слово:        — Люблю.       Серёжа вздрагивает, роняет карандаш и смотрит на Олега.        — Ч-что?        — Люблю, говорю, по заброшкам гулять.        — Ааааа… — тянет Серёжа и снова возвращается к рисунку, краснея.       Лицо Серёжи горит, и, заметив, что Олег наблюдает за ним, подросток распускает волосы, собранные в хвост.       Олег отворачивается, смотрит на огонь, греющий их. Серёжа редко замечает, когда он смотрит.       Неловкость всей ситуации ощущается кожей. А на языке Олега так и вертится, как он Серёжу любит.