Собирая по кусочкам

      Я собрался. Времени было навалом.       Взял наушники, заткнул уши и погрузился в телефон. Снова думал о Вадиме, открывал переписку и смотрел на последнее сообщение.       Сейчас он не захочет со мной говорить. А потом? Когда наступит это «потом»? Будет ли вообще? Даже если я скажу себе не надеяться на него, потому что будет лучше, если это «потом» не наступит, то навряд ли смогу это сделать. Это то, что не зависит от меня, как бы я ни хотел это контролировать. Надежды. Ожидания. Мысли, желания. Если они связаны с другим человеком, если они рушатся, как быть? Как принять и перестать надеяться? Надо ли это делать? Или правильно чего-то хоть от людей? Или это уже эгоистично?       Где черта и что именно можно хотеть от людей, а от чего лучше отказаться?       Я бы предпочёл отказаться от всего. Меньше причин загоняться и чувствовать вину.       Я закончил за прослушиванием музыки.       Когда завязывал кеды, мама вышла в прихожую.       Я знал, что надо сказать, но не хотел. Горло свело от вздоха.       — Я… сегодня у друга ночью.       Она едва посмотрела на меня.       — Ясно.       Лучше бы не говорил.       Когда ушёл, хлопнул дверью и побежал к метро. Дома находиться всегда напряжно.       В метро пришло сообщение от Александра Владимировича: «Что будешь на ужин?», и почему-то именно тогда меня пробрало. В носу закололо, и глаза заслезились. Я мигом закрылся и отвернулся от людей, прижимаясь к углу.       Я знаю, что это нормально. Это чувства. Но внутри до сих пор отзывается железное правило: парни не плачут. Не должны. Хотя всё могут. Чёрт, не просто же так у них есть эти слёзные железы.       Я вытерся рукавом и понял, что не ответил. Прошло три минуты. Мне не хотелось заставлять ждать Александра Владимировича, но я не знал, чего хотел. Мне достаточно приехать и быть с ним. Но если я напишу: «То, что выберете вы», скорее всего, получу ответ в виде вариантов и мне всё равно придётся выбрать.       Александр Владимирович так всегда делает, где бы мы ни ели.

Не знаю. Ничего в голову не приходит 19.24

      Две пиццы? 19.24       Сам так сказал. Но сейчас у меня ощущение, что я и один кусок не осилю.

Уже нет 19.24 Не знаю 19.24

      Кажется, сейчас я меньше всего хочу что-то решать.       Я даже не могу решить, что ответить.       Оставляешь выбор мне? 19.24

Да 19.24

      Хорошо 19.25       Стало свободнее дышать. Одной проблемой меньше.       Тот момент, когда даже выбор еды стал проблемой.       Я уткнулся головой в стену. Иногда что-то решать кажется сильно тяжёлой задачей. И тогда же воздух кажется тяжелее обычного.       К дому Александра Владимировича я пришёл после восьми, поэтому он уже был на месте. Непроизвольно улыбнулся, увидев его. Волосы немного взлохмачены. Он всё ещё в рубашке и в штанах с подтяжками. Я думал их больше никто не носит, кроме стариков, но Александру Владимировичу очень шло. Очерчивало тело.       Я понял, что пялюсь на его грудь, поэтому отвёл взгляд.       — Заходить не будешь?       — Буду.       — Я хочу душ принять. За это время, скорее всего, таймер прозвенит. Вытащишь противень из духовки?       — Да, конечно.       — Спасибо, — стало приятно. Потому что дома меня даже за уборку не поблагодарят. — Располагайся.       Перед тем как зайти в ванную, Александр Владимирович посмотрел на меня и улыбнулся. Сразу захотелось приписать своё значение этой улыбке, но я знаю, оно ошибочное, но также я бы хотел, чтобы именно таким значением она обладала.       Он дразнит меня. Сто процентов.       У меня же всё на лице написано. Я даю всему этому всплыть, когда мы наедине. Если бы так вёл себя при парнях, они бы уже прознали. Особенно Петя. Если Петя молчит, можно вздохнуть спокойно.       Притворяться проще, чем быть собой, особенно когда не знаешь, какой ты на самом деле. Может, будучи подростком, рано задавать подобные вопросы, но, когда чувствуешь, что в жизни неуютно, только такие и возникают. Хочется с этим что-то сделать, чтобы стало комфортно. Вот только что?       Можно всю жизнь себя гонять и не прийти к ответу. Или прийти к тому ответу, который ты всегда знал, но не принимал.       Рюкзак я поставил в шкаф и прошёл на кухню.       На столике заметил журналы. Медицинские, психологические и психиатрические. Открыл я как-то один и тут же закрыл. Ничего непонятно и сложно.       Хотел бы я не сравнивать своё образование с образованием Александра Владимировича, но эта тема слишком часто всплывает, когда мы разговариваем. Он говорит о чём-то действительно интересом, важном, мне хочется его поддержать в беседе, но я не представляю за что зацепиться, потому что мало чего понимаю, и только задаю вопросы, чтобы прояснить ситуацию. Поэтому надо больше читать, узнавать. Хотел бы я не показаться дураком, да уже миллион раз выдал себя. Будто он не знает.       Это действительно сложно.       На кухне заглянул в духовку. Форма глубокая. Верхний слой – сыр, под ним ничего не видно. Но пахло мясом. Присел напротив и смотрел.       Я только и думаю, как сложно, трудно и глупо. Это из-за Вадима? Обычно в таком объёме столько мыслей не лезет. Ощущение, будто надо обдумать всё, что случилось, и уже решить, что делать. Но разве это возможно? Я даже не понимаю, как чувствую себя сейчас.       Я рад, что пришёл, что Александр Владимирович разрешил переночевать, что я могу провести с ним вечер и утро, безумно рад, но… причина моего нахождения здесь никуда не ушла. Она и влияет.       Когда прозвучал таймер, я достал форму. Цвет хороший. С расчётом времени у Александра Владимировича тоже нет проблем. У меня, кстати, тоже. Хоть в чём-то у меня нет проблем.       Прихватки оставил рядом, из шкафчика достал тарелки и лопатку. На этом моя миссия закончена. Александр Владимирович даже убрался перед моим приходом. По крайней мере тогда, когда я прихожу, у него всегда порядок. В готовке тоже.       У матери – нет.       — Нравится? — голос Александра Владимировича раздался над ухом.       Я испугался, но не шелохнулся. Потому что моя главная реакция – оцепенение. Это мы тоже разбирали.       — Да, — сказал я и посмотрел на Александра Владимировича.       Волосы мокрые, почти залезают на глаза. Он переоделся в домашнее.       — Красивый… цвет, — я не понимаю, зачем сказал.       — Цвет?       — Да.       Цвет запечённого сыра.       Мы засмеялись. Вечно я такое говорю.       — Наложишь?       — Да, — я взял прихватки, а Александр Владимирович поставил чайник. — Вам как обычно?       — Немного больше. Что будешь? — Александр Владимирович открыл шкафчик с кофе и чаем.       — Кофе.       — Добавить что-нибудь?       — Сливки есть? — Александр Владимирович кивнул. — Тогда их.       Мы сели за стол. Напротив друг друга. От вида слоистой лазаньи потекли слюни. Кажется, понадобится добавка.       — Приятного аппетита.       — С-спасибо, вам тоже.       В моей семье так не принято. И контраст того, что я получаю с Александром Владимировичем, и тем, как была устроена моя жизнь до, отдают болью. Не хочу, чтобы так продолжалось. Хочу, чтобы было так, как происходит с ним сейчас.       Хочу не есть в одиночестве, хочу наслаждаться едой, хочу мочь спокойно разговаривать с родителями и проводить с ними время, но они этого не хотят. Они не видят проблемы. Или видят и думают, что дело во мне, что раз не нравится мне, то дело только во мне и ником больше.       У Вадима ведь не так? С родителями. Он разговаривает с ними, что-то делает, он всегда радостно о них говорит. Это слышно. И понятно. Как он шутливо отзывается о своём отце, но уважает его. Как любит и дорожит своей матерью, принимая её заботу. Я ему завидую. У меня нет фотографий с родителями на телефоне, я даже не могу с ними находиться дольше пяти минут.       С ними столько же проблем, сколько со мной.       — Как ты сейчас? — неожиданно спросил Александр Владимирович.       — Ну, кажется, более-менее. Не знаю. Отхожу. — Но меня немного беспокоило то, что о моём состоянии Александр Владимирович спрашивает чаще, чем я о его. Надо исправить. — А вы как? — мне показалось, что это прозвучало тупо. Как в переписке. Он только улыбнулся. — Ну, как ваше настроение? — я же улыбнулся от напряжения. Не прямо об этом я хотел узнать. — Я не буду вам мешать?       — Нет, — ответ успокаивает.       Если бы я мешал, он бы отказал.       Я слишком много думаю о себе и не думать не могу.       — Очень… вкусно получилось.       — Я рад, что понравилось.       Вот так вот просто и происходит общение: вопрос, ответ, фраза, ответ. Без причитаний, без повышенного тона, злости, без междустрочья, что кто-то кому-то что-то должен и обязан.       — Вы сильно за сегодня устали? После уроков много ребят подходило.       — Видел? — удивляется Александр Владимирович.       — Да. Когда ждал.       — Я думаю, что не устал так же сильно, как ты.       — Да ладно вам, — я всполошился. — Я же не работаю. И у нас был сокращённый день.       Александр Владимирович смотрит с интересом и ждёт ещё одну мою отмазку. Будто дело в этом.       Конечно, он не об этом.       — Если не устал, потанцуем?       Я не отказываюсь, хотя так и не посмотрел видео, которые планировал, чтобы в следующий раз не облажаться. Добавил в закладки и забыл.       После ужина, помытой посуды, Александр Владимирович подключает телефон к колонкам и выбирает подходящий плейлист, затем наугад – песню.       С тактом. Похоже на вальс. Кроме раз-два-три, я ничего не знаю.       Александр Владимирович включает настольную лампу. Разворачивается ко мне телом и протягивает руку.       Я вкладываю свою ладонь в его, вторую кладу на плечо, он – на спину. Я хотел поднять голову, посмотреть, но не смог.       Я угадал и вовремя начал движение, вместе с Александром Владимировичем. Не по его инерции, а по своей. Смог поймать ритм и обрадовался.       Шаг вперёд, поворот, назад, поворот, вперёд, поворот.       Я расслабляюсь, но тут же крепче сжимаю руки. Нет, я ни капли не расслаблен, просто хочу сделать вид. Я «думаю», что мне это поможет.       Улыбнись, и станет веселее.       Игнорируй страх, и тогда он уйдёт.       Не плачь, и тогда не захочешь грустить.       У меня много таких кривых мыслей. Я знаю, какие они и о чём говорят, но «выпрямить» их не могу. Вечно возвращаюсь к искажённому варианту.       Вспоминаю о темпе. Я двигался на автомате или же полностью был ведом Александром Владимировичем.       Я поднимаю голову: он мне сочувственно улыбается и гладит по спине.       Я опускаю глаза.       Крепкая шея, ровные плечи, широкая грудь, слаженное тело. Вдыхаю запах шампуня и геля для душа и чувствую, как липнут мысли. Он взрослый, а я подросток. Он больше, выше, сильнее меня, умнее и знает, кажется, обо всём. Знает, как вести себя и что делать, а меня сбивает чуть ли не каждая мелочь, и я не могу найти для себя успокоения. Даже сейчас, думая о нашей разнице, я не могу придумать причины, по которой Александр Владимирович согласился быть со мной. Сейчас мне кажется, что это даже глупо, и не стоило ничего делать изначально. Не стоило признаваться, ждать, говорить снова о своих чувствах, ждать его ответа. Не стоило… радоваться, когда он согласился.       Вадим правильно сделал. Правильно сказал.       Я перепутал ноги, движения, запнулся об Александра Владимировича и упал на него. Он поддержал.       Он был тёплым. Он всегда успокаивал, и, мне казалось, что я тоже смогу достаточно хорошо показать себя.       — Жора.       — Давайте постоим. — Я только сильнее прижимаюсь и закрываю глаза.       — С детьми столько проблем, да?       — Да. — Выдаю смешком. Опять он знает мои мысли. — Не представляю, как вы с ними работаете.       — Со взрослыми тяжелее, — он гладит меня по голове.       До меня доходит, что музыка уже другая. Движения раз-два-три ей не подходят.       Я ничего не замечаю.       Мы долго стоим под музыку. Потом снова танцуем, но без определённых движений, как это делают пары в фильмах под запись на пластинках в граммофоне.       Я не думал, что захочу подобного, но, оказалось, что хочу.

***

      Александр Владимирович предлагает покурить на балконе, я отказываюсь. Не хотелось перебивать запахом сигарет чувства и ощущения. В этой привычке я очень просто онемеваю. Куришь и не чувствуешь, не вспоминаешь, не думаешь об плохом, а об хорошем забываешь.       Я не хочу забывать.       У Александра Владимировича, наверное, другие ощущения от курения. Он даже не ломается, если покурить не получается. Для него это занятие, без которого он может обойтись.       А я знаю, что не могу.       Переодеваюсь и настраиваюсь. Просить о чём-то по-прежнему требует внутренней подготовки: проговорить в голове, выбрать лучший вариант, несколько раз повторить, представить, как будет в реальности, закрепить результат.       Когда Александр Владимирович возвращается, я спрашиваю:       — Можно поспать с вами?       Он отвечает «да» как нечего делать, а я всякий раз волнуюсь.       Иногда я сплю отдельно, иногда с ним, потому что не могу элементарно представить себе, как без разрешения ложусь с ним. Это не мой дом, у наших отношений есть граница, я не могу вести себя как хозяин. Но, в отличие от моего «дома», в этом я могу спрашивать и узнавать.       — Спокойно ночи, — первым говорю.       — И крепких снов, — Александр Владимирович почему-то рад, а я смущён.       Когда мы укладываемся, он целует меня в волосы, а я не сразу беру его за руку под одеялом. Он усмехается и сжимает свою, переплетая наши пальцы.       Я закрываю глаза, но, кажется, сегодня сон просто не дастся. Мы рядом, слишком близко, его рука в моей и мысли нарастают.       Я хочу зайти дальше. Дальше прикосновений и поцелуев. Хочу, чтобы он трогал меня, хочу увидеть его обнажённым, хочу, чтобы мой первый раз был с ним. Но также я не хочу создавать ещё больше проблем: я даже не достиг возраста согласия. Хотя бы до него дотянуть, а там… не думаю, что Александр Владимирович согласится, да и я опасаюсь, что прознают.       Родители не выдержат. Петя, Дима, Даня и Вася – не знаю. То, что я по парням одно, над этим можно поржать, но если этот «парень» вдвое меня старше? Вадим… отреагировал как человек, которого это волнует.       Очень волнует.       Я открываю глаза.       Вадим, уйди.       Фонарь с улицы слабо освещает комнату. Я привыкаю к темноте, и она уже не такая неразборчивая.       Александр Владимирович выглядит спокойным. Умиротворённым. Я подбираюсь ближе и смотрю на глаза, на длинные тёмные ресницы, слышу ровное дыхание и слушаю.       Хочу тоже что-нибудь для него сделать. Хочу быть для него достойным собеседником, хочу уметь задавать правильные вопросы, говорить нужные слова, поддерживать его, делать счастливым, хочу быть полезным для него, хочу, чтобы я тоже мог, как он, успокаивать одним присутствием, прикосновением, хочу быть с ним наравне. Хочу быть впору ему.       Но чем больше времени проходит, тем больше мне кажется, что я ничего не могу сделать, не смогу отдать, а буду только получать.       Если подумать, что я могу предложить? Разве он не знает, как осчастливить себя? Успокоить, поддержать?       Если меня не будет, его жизнь не изменится. Но, если его не будет в моей, мне придётся очень плохо.       «Плохо»? Грустно. Печально, уныло. Я буду скучать.       — О чём думаешь? — тихо спрашивает Александр Владимирович. Я пугаюсь. — Ты сильно сжал руку, — объясняет и смотрит на меня.       — Извините, — я разжимаю пальцы, но Александр Владимирович нет. Я немного отдаляюсь, чтобы не дышать ему в рот. — Ну я о разном думал. Вы знаете, как у меня бывает.       — С чего началось?       Если всего много, вернись в начало.       — С Вадима… — Но правда ли с него? Он будто возник по пути. А то, что меня волнует, началось намного раньше. До него. Он только дал толчок новому заходу мыслей. — Или нет.       — Пробовал опустошить мысли?       — Нет, забыл. — Опять забыл.       — Закрой глаза, — произносит Александр Владимирович. Я слушаюсь. — Сосредоточься на темноте. Она есть. Не слишком плотная, как перед рассветом, но её хватает, чтобы скрыть от тебя вещи. В ней тепло и мягко. — Я улыбаюсь. — Ты сыт и спокоен. Вокруг тишина – лёгкая и проницаемая. — Александр Владимирович останавливается, даёт мне «прощупать» темноту и тишину. — Начинает светлеть. Комната в деревянном доме наполняется солнцем. Оно слабо окутывает. Ты видишь его, чувствуешь лицом, оно согревает нос и щёки, лоб и губы. Солнце поднимается выше, ты чувствуешь его на шее, медленно оно касается плеч, затем груди, предплечья, локтей, живота, ладоней, всех твоих пальцев, затем течёт во всё тело и перетекает в ноги: постепенно согревая бёдра, колени, голени и стопы. Оно медленно разливается по коже, согревает, словно омывает волнами. Ты открываешь окно. Тишина наполняется звуками природы. Дует ветер, шелестит трава и листва. Ветер доносит запах скошенной травы и свежей росы. Ты дышишь полной грудью, улавливаешь запахи, тепло, звуки, ты делаешь ещё один вздох и ветер исчезает.