Война

Понедельник. Времени без пятнадцати девять. В панике, прыгая через лужи и заборы, лечу на работу, по пути стараясь запихать рубашку в брюки и замотать летящий шлейфом за мной шарф вокруг шеи. Блин, так хотелось быть во всеоружии в первый свой день практики! Я даже с пятницы продумал, как небрежно повяжу шарф на шее и как он будет гармонизировать весь внешний облик, сглаживая официоз белой рубашки, и добавит цвета в сдержанно-серую гамму костюма. И тут эта поездка на озера и пробка на въезде в город. Добрался я домой в начале девятого и, переодеваясь на ходу, решил сократить свой путь, благо, я хорошо знаю родной город. Поэтому сейчас веселым козликом перепрыгиваю через заборы и пытаюсь силой мысли замедлить бег времени. Врываюсь в холл я без пяти. Обхожу на повороте какого-то мужика, подрезая его по пути к стойке рецепшена, краем глаза замечая выражение величайшего изумления на лице девушки. Но мне реально не до этого, я не должен опоздать. – Солнце, мой пропуск? – протягиваю ладонь. Она послушно выкладывает пластиковый прямоугольничек. Одариваю ее улыбкой, мчусь к пропускному пункту, нервничаю, и это плохо, потому что пальцы в этот момент деревенеют и я неловко роняю карточку. Закусываю губы. Так! Тихо! Все хорошо! Мой пропуск поднимает тот самый мужчина, которого я буквально отпихнул от стойки, и проводит сквозь прорезь. Девять ноль-ноль. Официально я не опоздал. Он вручает мне мой пропуск и отмечает свой. Девять ноль одна. Дурацкая система! Дома, изучая пакет правил, которые приняты в корпорации, я еще тогда отметил это идиотский пункт. Не важно, на сколько ты опоздал: хоть минута, хоть час – штраф тебе обеспечен. Мне неловко. По моей вине его оштрафуют. Но он, не обращая на меня внимание, направляется к лифту. Я проскальзываю следом, у меня как раз будет время извиниться и поблагодарить его. – Извините меня. Мне очень неловко. Вас оштрафуют. – Я переживу, – улыбается мне в ответ мужчина. А я вдруг остро чувствую нехватку кислорода, и румянец моментально и остро обжигает мои скулы. Боже, какая улыбка. Она, словно разряд молнии, прошибает меня до самого основания, вызывая в душе шквал непонятных чувств. – Ну и ладно, – моментально встает на дыбы мой внутренний дракон, взбудораженный тем ощущением превосходства, которое буквально волной идет от мужчины. Он, хмыкнув, нажимает на кнопку и, кажется, совершенно забывает о моем существовании. А внутри меня пляшут черти строптивости. Хочется по-детски огрызнуться, чтобы хоть как-то зацепить этого великолепного самца. Но я, сжав зубы, пытаюсь усмирить их, краем глаза разглядывая своего случайного соседа. Хорош. Неимоверно хорош. Картинный герой. Высокий, мощный, с резковатыми чертами лица. Щедро наделенный яркой восточной красотой. И мой внутренний дракон начинает волноваться, я привык быть лучшим. Природа щедро наградила меня привлекательной внешностью, и я рано понял, что это оружие, которым надо пользоваться. Это облегчает жизнь, позволяя миновать многие ступени и преграды. Но столь же рано я понял, что за яркой внешностью нужно еще не менее состоятельное содержание. И поэтому я жадно впитываю в себя любой опыт, стремлюсь выжать максимум из окружающих меня людей и ситуаций. А что еще делать парню, у которого нет никакой поддержки и бешеные амбиции? Продолжая сканировать мужчину, отмечаю безупречный крой костюма и белую рубашку, но это не делает из него «праздничного клерка», наоборот, придает какой-то неуловимый шарм. Вдыхаю легкий аромат туалетной воды, чуть-чуть терпкий, на той тонкой грани, которая делит горечь и терпкость. Супер. Запоздало одергиваю себя и перевожу взгляд на руки. Без кольца, почему-то отмечаю про себя. И тут замечаю тоненькую плетеную фенечку, случайно показавшую свой кожаный хвостик из-под безупречно-белой манжеты. Ошарашенно вскидываю глаза на мужчину еще раз, осознавая, что под этим футляром из безупречности есть кто-то другой. И застреваю на мочке уха, отмечая несколько маленьких едва заметных проколов. Сюююрприииз. Тут же наталкиваюсь на ироничный взгляд. Румянец повторно вспыхивает на моих скулах. Черт! Он дважды заставил меня покраснеть за несколько секунд. Наконец, к моему облегчению лифт останавливается, выхожу следом за ним. – Доброе утро, – голос мужчины продирает вдоль позвоночника. Хрипловатый и глубокий. Черт! Дух соперничества грозит прорвать тоненькую плотину самообладания. – Доброе утро, Марк, – навстречу ему поднимается рафаэлевская Мадонна. – Тебе кофе? – Будь так добра. – Виктор? Как кстати, Марк, это твой новый практикант. – Да? – Марк одаривает меня насмешливым взглядом. А я готов провалиться здесь и сейчас. Ну почему из всех людей, работающих тут, именно он мой шеф? – Я переживу, – фыркает мне Марк и уходит в свой кабинет. Вот, блядь, и познакомились. Минут через двадцать мнусь посреди «аквариума» – это наш отдел, огромное, похожее на ангар помещение, две стены которого сделаны из стекла. Помещение забито чертежными столами, трафаретами, досками, угломерами, и весь этот хаос щедро снабжен компьютерами, интерактивными досками и светодиодными экранами... Красота! Моя душа поет гимн начальнику отдела. Вот тут творить и творить. Но где же мой стол? Пока я оглядываюсь, меня за руку цапает невысокий парнишка в какой-то дикой хламиде, сползающей с одного плеча. – Ты тут новое украшение? – тянет это существо меня к ближайшему столу. – Внимание, девочки, нам тут шеф новый эксклюзив нарыл, для создания творческой атмосферы. Как тебя зовут, украшение? – А тебя как, той-терьер? – огрызаюсь я. Существо, неверяще поморгав, пялится на меня во все глаза, потом, ткнув в меня пальцем, произносит: – Надо же, оно еще и кусается. – Работайте, Наталья, – раздается сзади мягкий голос рафаэлевской Мадонны. – Хватит острить. Существо, фыркнув, цокает к своему столу. Оно, оказывается, женского пола. – Виктор, вы всего пару минут тут, а уже завели себе врагов. Да у вас просто талант. Идите за мной, покажу вам рабочее место, – тяжело вздохнув, Мадонна ведет меня вглубь этого творческого лабиринта. – Вик. Зовите меня Вик, так привычнее. Мадонна подводит меня к маленькому столу, заваленному бумагами, тяжело вздыхает, обозревая этот бумажный Эверест, и говорит: – Вот ваше место, постарайтесь выжить, и... удачи тебе, Вик. Значит так, да? Меня тут явно ждали, создавая «идеальные » рабочие условия. Я со вздохом опускаюсь вниз к служебному входу. Выбрав там пару ящиков побольше, сгружаю в них весь хлам, мило выставляю его в проходе, купируя доступ к столу. Проверяю запасы канцелярии. Однако! Похоже, мы все учились на моем родном факультете, просто до ужаса знакомые подставы. Освободив пространство от резиновых растяжек, кнопок, скотча, убрав разлитый клей и перезаправив рапидографы, я высыпаю на стол свои любимые фруктовые карамельки и позволяю себе оглянуться. Где же мой непосредственный надсмотрщик? На край моего стола присаживается сухощавая дама, больше похожая на богомола. Прищурившись, она смотрит на меня сквозь узкие стекла очков. – Какие нынче рабы пошли, однако. Может, мне тебя по часам сдавать, толку больше будет? – Так вот вы чем тут занимаетесь? А я-то думал... – хлопаю я ресницами, изображая дебильную наивность. – А ты, детка, думать умеешь? – дама вцепляется в меня холодным взглядом. – Детка вообще талантлив. – Хм... – дама швыряет на мой стол увесистую папку, – добьешь по мелочи, а потом спляшешь, чего зря таланту пропадать. И я погружаюсь в работу: мелкую, нудную, но... гору осилит идущий. *** Через неделю я вполне сносно освоил «подводные течения», царившие в нашем «аквариуме». Фракций было две. Одна из старичков, возглавляемая Богомолом, вторая – «свободные художники», считающие себя творческой элитой. Было еще несколько группок, которые периодически присоединялись то к одной, то к другой фракции. Например, погрязшая в выяснении личных отношений голубая братия, отпор которым мне приходилось давать ежеминутно. Или фронт мамаш, которые осуждали всех и вся и, гордо переваливаясь с ноги на ноги, неторопливо несли свои тушки вдоль столов. И единственный человек, который был способен не только объединить этих «разнокалиберных» людей, но и заставить их слаженно работать, был Марк. Его обожали. Столько граней у этого, казалось бы, простого чувства я еще не встречал нигде. Обожали раболепно «свободные художники», обожали как надежду на будущее «старички», обожали мамаши, тайно млея от его бьющей фонтаном самцовости, и представители голубой фауны как главный приз. Это обожание градуировалось от абсолютного поклонения до почти ненависти. Он был главным объектом слухов и сплетен. Ему приписывались всевозможные романы, каждый его жест и взгляд тут же разбирался и промывался с фанатизмом золотоискателей. Я медленно охуевал от такой одержимости человеком. Но... сам жадно ждал утренней планерки. И невольно впитывал идущую от него шквальную энергетику, и где-то глубоко на генетическом уровне мне хотелось признать его вожаком. Это бесило. Неимоверно. Но стоило ему появиться на несколько минут в нашем «аквариуме», и я не мог отлепить свой взгляд от его фигуры. Мои пальцы моментально деревенели, стоило ему оказаться поблизости, а лоток на рабочем столе был под завязку забит набросками его лица. Я, пытаясь разобраться в нем, разбив образ на паззлы, выводил их на бумаге. То критично изогнутую дугу брови, то жесткую линию подбородка, то линию шеи. Но чаще это был четко очерченный правильной формы рот, нижняя губа чуть-чуть более пухлая. И на моих рисунках эти почти идеальные губы то криво усмехались, то были упрямо сжаты в линию, то эротично приоткрыты. Мне впервые хотелось стать похожим на кого-то. Это странное чувство и раздражало, и заставляло тянуться к нему одновременно. *** Я возвращаюсь после обеда, жаркий день медленно выпаривает остатки влаги из организма и заставляет максимально увеличить вентилируемую площадь тела. Поэтому я расстегиваю рубашку на груди и закатываю рукава. К черту дресс-код! Сдохнуть можно. Зайдя в лифт, прислоняюсь вспотевшим лбом к холодной поверхности и закрываю глаза. Дверь кто-то придерживает и, почувствовав тот горьковатый аромат, я вздрагиваю. Мне бы отлепиться и поздороваться со своим начальником. Но я не могу. Какой-то ступор сковывает все мое тело. Я всей спиной чувствую скользящий по мне взгляд. Наконец, с силой преодолевая напавший столбняк, разворачиваюсь и не могу продохнуть. Ступор резко прогрессирует, охватив не только тело, но и мозг. Поздоровайся! – кричит оставшееся сознание. Но я, нервно облизнув губы, молча смотрю в упор на него. Да не пялься ты так! – в отчаянии воет оно. Но сил отвести глаза от этих губ, от тонкой линии носа, от этих чайных очей нет. Напряженная тишина в лифте становится почти осязаемой. Мужчина, сузив глаза, прожигает меня взглядом, чуть побелевшие напряженные крылья носа выдают его недовольство. Лифт останавливается, и он, бросив напоследок острый взгляд, скрывается в своем кабинете. Я отмораживаюсь. Поздравляю тебя, идиот! Ты только что, кажется, зазанозил шефу. Хочется рвануть следом и попытаться объяснить. Но что я могу объяснить? Что у меня временный паралич в его присутствии? Мой внутренний дракон убивается о зеркальную стену лифта. *** Последствия ждать себя не заставили. Теперь на каждой планерке он тонко и очень изящно втыкал в меня острющие шпильки, постепенно опуская мою самооценку на уровень плинтуса и вгоняя ее поглубже. Все остальные даже перестали меня шпынять, чтобы хоть как-то уравновесить тот поток внимания, которым шеф одаривал мою скромную персону. Я же молча мысленно рыл ему могилу, она уже была размером с Гранд-Каньон. Но держался, пиная диваны в курилках, ломая карандаши тоннами, швыряя степлеры и дыроколы, молчал, понимая, что уйди сейчас, гордо хлопнув дверью, – просто профукаю свою практику и тупо потеряю год учебы. Но у каждой чаши есть кромка. И в один прекрасный день, склонившись над столом и запечатлевая в очередной раз капризную линию его рта, я вдруг ловлю краем сознания царящую вокруг необыкновенную тишину. Поднимаю голову и застываю. Марк, стоя надо мной, держит в руках папку с последними моими дополнениями. Я понимаю, что сейчас получу очередную дозу унижения, и мои кулаки нервно сжимаются. Но он, швырнув ее перед собой, коротко бросает: – Поправь немного. И выгребает всю бумагу из лотков, стоящих на моем столе. Я чувствую, как мои скулы полыхнули пожаром. Мой внутренний дракон, жалобно заскулив, ищет ближайшее бомбоубежище. И зажмурившись я ожидаю потока насмешек – в том, что он узнает эти губы, сомнений нет. А я... Я этого не выдержу. Одно дело шпынять меня за работу... Но это... личное. Он же внимательно, почти скрупулезно изучает рисунки. – Зайди ко мне, Вик, – Марк бережно возвращает рисунки в лоток. Вокруг стоит тишина. Эпитет «могильная» идеально подходит для описания оной. Все понимают, что я только что запорол себе практику. Я обреченно плетусь к нему в кабинет. Но с каждым шагом в душе закипает злость. Зачем все это было? Зачем терпел болезненные дозы его яда, запихивая свою гордость подальше? К чему перенес тонны публичных экзекуций? Если нужен был повод меня вышвырнуть отсюда, то можно это было сделать давно! Ему и причина не нужна! Неужели он столь мелочен, что вовремя не отбитое челом почтение так его зацепило? Не ожидал... Дурак! Я почти рывком открываю дверь кабинета, минуя озадаченную Мадонну. – Звали? – терять-то уже не чего, можно и надерзить. – Слушай, Вик, а мне понравилось. – Что? – медленно оседаю я в осадок. – Твои эскизы. Очень характерно и качественно... Замечательно. – Дааа? Эммм... Автограф желаете? – а что тут еще скажешь? Марк хохочет и, нажав на кнопку селектора, вызывает Мадонну. – Занесите мне заявку Вика и характеристику. «Все таки выпнет» – печально отмечаю я про себя, но почему-то боевой пыл как-то увял. – Вик, у меня к тебе тут предложение. Я заполню твою характеристику и проставлю прохождение практики, а ты остаток времени поработаешь в мастерской моего друга, ему как раз нужен помощник. За зарплату не переживай, получишь все. Что скажешь? Я изумленно смотрю на Марка: – То есть? – мне сейчас охренительно повезло или я сплю? Кто-нибудь, ущипните меня. Срочно! – То есть твой талант можно использовать более качественно, чем просиживая свои модные брючки тут. – Да. Конечно. Спасибо. А когда? – меня разрывает щенячий восторг. Я бы сейчас даже хвостиком ему помахал. – Когда?.. А давай сейчас? Поехали? – Спрашиваете! Я за вещами? – и меня сдувает из кабинета еще до того момента, когда он мне отвечает. Наверное, эти стены никогда не видели такого радостного «уволенного».