Война

прекрасные стихотворные строки принадлежат Яшке Казанове Оказывается, неделя может длиться вечно. Время, словно издеваясь, растянулось в какую-то нескончаемую череду минут ожидания. А я бдел над телефоном не хуже любого заклинателя погоды и молил: «Позвони!». Хренушки. Любовные романы это не для простых смертных. Для томных вьюношей персональный ад. Я оценил иронию ситуации. Правда, оценил. Сколько раз я был на его месте? Непростительно много. И вот жизнь мне сейчас преподнесла счет. А наличных катастрофически не хватает, да и кредит в плачевном состоянии. Ладно. Я же не юная девственница? Если Магомет забил на гору, то можно самому объявиться. Плюнув на остатки благоразумия и попутно забив на гордость, появляюсь на пороге квартиры Марка. Я боюсь? Я так боюсь, что меня подташнивает. Но хочу его еще больше. – Привет! – сияю своей фирменно-обворожительной. – Скажи мне, что у тебя есть пара-тройка часов для молодых и озабоченных. И это не самообладание вкупе с наглостью. Это стрессовая ситуация выжимает из меня остатки самоуверенности. Марк, иронично изогнув бровь, созерцает меня. Молча! Гооооспади... Ну будь же ты человеком! Не молчи! Я и так тут держусь из последних сил. И он, наконец, приглашающе распахивает дверь. – Выпьешь что-нибудь? Какой умница! Конечно, выпью что-нибудь покрепче и побыстрее, а то сейчас ты увидишь Вика в роли истеричной девицы. Роль для меня новая. Но я же силен в импровизации? Он протягивает мне толстостенный бокал с кубиками льда и янтарной жидкостью. Я махом проглатываю предложенное, и хочется еще сгрызть кубики льда, но это уже будет слишком. Стягиваю с себя футболку по пути в спальную. – Ну? – выгнув бровь. Надо же, подхватил его привычку. – Чего стоим, кого ждем? Марк, хмыкнув, направляется следом. И только почувствовав его теплые ладони на своем животе, я могу нормально выдохнуть. Такое бывает? Почему мне раньше никто не говорил, что бывает так? Насыщенно. Горячо. На разрыв. По краешку сознания. До полного растворения. До боли в сердце. Я же прям сейчас сдохну от инфаркта. Валидолку мне. И еще раз. Хочу... В этот раз я не спешу убегать. Сил нет, да и хочется завалить мамонта, но ревизия холодильника и кухни повергает меня в тяжкое уныние. Пусто. – Марк, ты хоть бы этикетку с ценой с холодильника снял. – А я снял. – Мда, а зачем? Все равно не пользуешься. – Там вода есть и лед. – Согласен, есть. И как ты это готовишь? Печально созерцаю нутро пустого холодильника уже в третий раз в надежде, что там хоть та самая мышь материализуется. Я бы ее сгрыз. – Хочешь, поедем куда-нибудь пообедаем. – Позавтракаем. – Судя по твоим голодным глазам, пообедаем. – Че лежим? Через полчаса мы сидим в ближайшей кафешке, и я, подавляя желание зарычать, накидываюсь на еду. Марк цедит слабенько заваренный зеленый чай. – Ты вампир? – Что, прости? – По ночам не спишь. Всю шею мне искусал. Ничего не ешь. Вот я и спрашиваю – ты вампир? – Хм. Судя по тому, что я не сгорел под солнцем, не вампир. – Может, ты генетически модифицированный вампир? – Тогда берегись. Теперь ты от меня зависишь. – Я это почувствовал уже, – буркаю в ответ, прерывая затянувшуюся шутку, и топлю взгляд в тарелке. Аппетит, обидевшись, испарился, и я терзаю вилкой ни в чем не повинный омлет. – А тут поподробнее. – Облезешь. – Охренеть как романтично. – Привыкай. Я к тебе теперь буду приходить и завтракать. Так что заведи себе что-то кроме льда и кофе. – А меня спросить не хочешь? – Хочу, но боюсь, откажешься от столь щедрого дара. – Не откажусь. Но только от запланированных завтраков. – А меня устраивает. Я еще слишком молод, чтобы всерьез задумываться о детях. Вот так. *** Теперь самая главная мысль, терзающее мое травмированное сознание, сводилась к следующему: «Не слишком ли мало времени прошло с нашей последней встречи? Не решит ли Марк, что я по-настоящему влип и жить без него не могу?» А я не могу. Строить перед ним из себя этакого независимого и нагловатого любовника это одно... Но перед собой-то чего выпендриваться? Как это меня угораздило-то? По самые уши? Без взаимности. Я даже не уверен, что ему нравлюсь. Может, он скуки ради? Кульбиты моей гордости тем временем выкидывали номера, достойные безголовых акробатов. Пытаясь восстановить внутри себя баланс чего-то там, я с ненормальным энтузиазмом покрывал любое существо женского пола. Но после не мог избавиться от раздражающего послевкусия. Раз за разом возвращаясь в его постель, убеждался, что все... хочу только сюда. И это было... Каждый раз это было за тонкой гранью разумного. Я теперь понимал, насколько был наивным и примитивным. Весь мой сексуальный опыт был скорее со знаком минус. Марк открывал новые формы и оттенки любви. В его постели не существовало границ и правил. Это был мир наслаждения и искушения. В этом мире не было стыдливости и притворства. Это была концентрация сладости всего запретного. И я пробовал это новое и острое, обжигаясь, захлебываясь от переизбытка эмоций, ужасаясь, впадая в сильнейшую сексуальную зависимость, наслаждаясь, теряя и приобретая себя. Каждый раз, обжигаясь горячим чувством стыда и похоти, соглашался на все, что Марк щедро предлагал мне. Я жил, горя в лихорадке воспоминаний или в предвкушении новых порций наслаждения. Находился в состоянии постоянного сексуального томления, и вокруг меня все плавилось от этой повышенной температуры жизни. Не удержав, я расплескивал кипящую лаву страсти вокруг, обжигая тех, кто попал под эти выплески. Я не контролировал себя. Все мои чувства были обострены до критичной отметки. И одно из самых поглощающих была Ревность. Ревность. Она цвета раскаленного железа. Обжигающе белая. Больно сжимает виски, печет затылок бешенством и разрывает пополам, выжигая внутри все. Хочется подойти и просто изничтожить все в радиусе несколько километров. Схватить Марка в охапку и приковать к ножке кровати в подземелье. И чтобы ни одна душа... Умираю. Сижу и умираю, глядя как Марк, разговаривает с девушкой. Балерина. Ноги бы ей переломать. Но я сижу и улыбаюсь, не потому что могу, а потому что улыбка болезненным тиком застыла на лице, как только я почувствовал вот это самый язык тела, выдающий в них любовников. Встречаю полный темной злости взгляд женщины и понимаю, что моя ненависть взаимна... Фух... Почему-то полегчало. Сколько у нас дают за убийство в состоянии аффекта? Израненная душа и сердце будут считаться смягчающим обстоятельством? Помоги мне господи, почему из всех мне достался этот кобелино? За что? Убью... А где-то на задворках сознания голосит мой внутренний дракон, отчаянно заклинающий меня остановиться. Но он тут же замолкает, захлебнувшись очередной порцией эмоций, которые мне дарит Марк. И эти эмоции иногда диаметрально противоположные, но все однозначно яркие, неповторимые и пограничные. Впервые чувство собственника накрывает меня бесконтрольно, мне хочется рычать ощенившейся сукой на любого, кто осмеливается протянуть руку к Марку. Но их так много, и я не имею права... Это точит и грызет меня. Я остро переживаю каждую новую женщину в его жизни. Но стоит мне оказаться в его постели, и я не верю... Не верю, что с кем-то другим у него может быть такая химия. Это невозможно, чтобы Марк так же переворачивал сознание кого-то другого. Я не хочу даже думать о том, что он может, так же начитывая строки стихотворения, лаской заканчивать строчки, добавляя поэзию в нашу постель. И эти строки отпечатаны на моем теле его губами и руками... тебе, мой мальчик, не все ли равно, куда уходит поезд, в котором что "нет", что "да" – одно и то же? и легкий поцелуй в плечо начинает сплетать строки и ласку, отпечатывая в моем подсознании каждое слово не все ли тебе равно, где кто-то нервный не про тебя кино снимаетмонтируетсмотритругает? где грязь не с твоих башмаков не в твоей еде? хрипловатый шепот Марка россыпью мурашек отдается во мне слова, в которых ни слова о том, что ты считаешь собой, не напрасны и не пусты для тебя, мой подсолнух, мой маленький смелый царь? кончиком языка Марк чертит иероглиф на позвонке под кромкой волос, заставляя меня выгнуться похотливой дугой я хочу очертить губами углы твоего лица, и подушечками пальцев обрисовывает по контуру лицо чтоб запомнить всецело, до самых юных морщин. не верти головой, пожалуйста. помолчи. дыши животом, позволяя ему решать пальцы бегут вниз по груди, вырисовывая змейки, а я боюсь дышать, очарованный то ли действиями, то ли словами за тебя – тут прячется сердце, а тут – душа. но ты напичкал чужими мненьями мир, и сам переел их, и тело перекормил. хочешь стать невидимкой, хотя никто тебя не видит за шарфом и за пальто, за бирками у загривка, у позвонка пальцы обрисовывают каждый позвонок седьмогонежнейшего. выдыхая, горячим поцелуем запечатывает выступающую косточку на загривке, а мое сердце болит, откликаясь на острую ласку слов. И я не верю, не верю, не могу, не позволяю себе верить, что с кем-то другим он превращает страсть в поэзию, когда, читая своего любимого Бродского, вдруг притягивает к себе и впивается жалящее-жадным поцелуем, требуя моментальной быстрой любви. Не верю, что он, так же встречая на пороге своей квартиры, начинает любить там же, едва закрыв дверь. Не верю, что срывает кого-то посреди дня, чтобы впиться голодным поцелуем в тесноте машины, когда от кипяще-бурлящего города отделяет тонкая зеркальная гладь стекла. Не хочу думать о том, что кто-то так же жадно расстегивает его брюки, чтобы узнать, что сегодня украшает его пах. Молния? Язычок пламени? Аскетичная галочка? Не может же этого быть?