Война

Однако компромисс у Марка… очень бескомпромиссный. Он, приоткрыв для меня дверь, пусть и потайную, в свой мир, не учел того, что я могу ошалеть от качества этого мира. Но Марк, словно талантливый дрессировщик, приручал испуганного и оттого агрессивного дракона к себе и новой жизни. Он приглашал меня на свидание, мимоходом бросая, что хотел бы поговорить о Сэлинджере. Перерыв интернет и прочитав знаменитый роман, жутко комплексуя, я говорил о том, что почувствовал. Или среди ночи на мой телефон приходила смс-ка со стихотворными строфами, это значит, что они его чем-то зацепили и он хочет поделиться. Откровенно говоря, я не всегда понимал и справлялся с «заданиями», иногда, раздраженно огрызаясь, хотел простого секса без интеллектуальных заморочек. Но тогда Марк выбирал Музыку. Именно так. С большой буквы. И я вдруг понимал, насколько пронзительно нежен бывает Шопен. Или как то текуч, то напорист Моцарт. Как чувственен Рахманинов. А Чайковский… до сих пор ток желания пронзает мой позвоночник при воспоминании о том, как Марк сыграл его на моем теле. Но законы физики никто не отменял и процесс диффузии действал, внося в его мир крупицы моей жизни. Мы вдрызг ругались из-за горячо любимого Марком Бексинского, и я всерьез расстраивался от того, что Айвазовский ему безразличен. Но наше общее равнодушие к Энди Уорхолу примиряло. Я засыпал у него на коленях под фильм Педро Альмодовара, а он фыркал на мою любовь к фэнтези, но шел со мной на премьеру нового блокбастера. Я вдруг начал любить блюз, а он слушал моих джей-рокеров, залипая на некоторых вещах. Марк подсадил меня на хороший виски и выдержанный коньяк, я разбил его безупречную классику в одежде, внеся в нее любимый фьюжн. В его квартире теперь всегда была моя фруктовая карамель, а я купил ему приглянувшиеся мне четки, с которыми он не расставался. Мы прорастали друг в друга, но я четко осознавал планку, которой ограничил меня Марк. Почти физически ощущал, что ужиться в этих рамках мне все сложнее. И я беззастенчиво нарушал пограничные владения, вызывая в Марке волны ярости. Понимал ли я, что делаю? Да. Отчетливо. Я завоевывал его. И как всякий захватчик, получал отпор. Ядовитый, иногда болезненный. Но я чувствовал, как эти границы прогибаются под моим натиском, а язвительная броня Марка плавится от температуры кипевших в моем сердце чувств. И я с отчаянием цеплялся за каждый клочок отвоеванной территории в его мире, доводя его порой до точки взрыва. Мародерствовал на отвоеванных территориях, нагло присваивая его духовные ценности себе, примеряя его образ жизни или ломая что-то под себя с настойчивостью варвара. Мой внутренний дракон в своей боевой ипостаси бряцал помятыми доспехами. А еще эти отношения заставили меня оглянуться вокруг. Я словно потерял ту границу, которая делила для меня человечество по гендеру. Она исчезла. Я, всегда любивший красивых людей, увеличил количество удовольствия от созерцания прекрасного вдвое, сломав ту ширму, которая ранее не давала замечать это прекрасное среди представителей своего пола. Будто прозревший, вдруг начал видеть мир во всем его многообразии со всеми оттенками. Улавливая, как многогранны и неоднозначны отношения. Насколько лживы те правила, по которым привыкло выбирать себе партнера наше общество. Как часто мы подменяем изначальные инстинкты, толкнувшие нас к человеку, на толерантные оправдания. Мы называем эти древние инстинкты чем угодно – дружбой, симпатией, «общими интересами», подменяя одно другим, потому что боимся… безумно боимся себя самих. Я видел, как такие, как я, прячутся под личинами, пытаясь выжить в обществе, которое боится меньшинства… Почему? Почему изначально большее и по определению сильное вдруг боится такой незначительной группы людей, чуть-чуть отличающихся от них предпочтениями в постели? Бред. Замечал, как часто на мне задерживается взгляд тех, кто яростно ненавидит это «меньшинство» и как часто этот взгляд наполнен тягучим, почти осязаемым желанием. Я гораздо острее начал ощущать Мир. Марк словно содрал с меня слой кожи и обнажил нервные окончания. И эта несправедливость будила в моей душе волны протеста. Фонтанируя эмоциями, жарко и горячо я выкипал в разговорах с Марком. Он, выслушивая меня, добавлял дозу рационализма, удерживая меня на грани разумного в моем желании доказать что-то Миру. Улыбаясь, говорил, что рад моему превращению из симпатичного животного в человека, который думает и который волнуется не только за себя, но и за то, что происходит в нашем обществе. Но он останавливал меня, не давая выпячивать свое интимное и личное, когда я пытался отвоевать свое место под солнцем. – Не стоит шокировать мир трусами с прорезью сзади, – говорил он мне, – это не принесет понимания. Говорил о том, что признание таких людей, как Элтон Джон, Фредди Меркьюри, сделали гораздо больше, чем сотни гей-парадов. Потому что это Личности. И уважение, которого они добились своим талантом, своим трудом, заставляет гораздо большее число людей пересмотреть свои позиции в отношении меньшинства. – Расти, мой мальчик, становись человеком, а постель оставь постелью. И я, чувствуя его веру в себя, его поддержку, словно разогнулся. Впервые рядом со мной был человек, который верил в меня, верил даже с авансом на будущее. Это незнакомое чувство разливалось во мне океаном благодарности. Никогда и никто не давал мне этого. Родные с недоумением и долей осуждения воспринимали мою страсть к творчеству, считая это легкой придурью. А Марк давал мне толчок к созиданию. Желание делать, творить, создавать било из меня мощным потоком, я стал чаще участвовать в конкурсах, пытаясь охватить и опробовать разные формы самовыражения. Получая отклики, получая награды, я вдруг стал чувствовать, что способен на большее… Мой внутренний дракон словно выбрался из скорлупы, перерос ее, и теперь у меня была вся Вселенная и не было горизонта у моего будущего. Давая так много, Марк в ответ забирал немало. Я четко осознавал, что полностью принадлежу этому человеку. И так же осознавал, что ему это не нужно. Марк не признавал моих покушений на его свободу, давая неограниченную свободу и мне. И я бесился, жутко ревнуя и пытаясь его уязвить, перебирал девушек, пока не устал от бессмысленной односторонней войны… *** Поминая Слона и Моську, я сижу в пустой аудитории, пытаясь разобраться, во что все-таки влип, как это назвать одним словом и какое место занимаю в жизни Марка. Выводы вырисовываются печальные. Место я занимаю не то что скромное… так, седьмая лебедь у пруда, и то в кордебалете. Сказать, что это царапает не только сердце, но и гордость… не сказать ничего. Тяжело вздохнув, я опускаю голову на скрещенные на столе руки. – Привет, – вдруг раздается над ухом девичий голосок, меня обнимают со спины, и рыжие волосы мягким водопадом окружают меня, отгораживая реальность. Я замираю, восхищаясь этой картиной и наслаждаясь теплом и мягкостью девичьей груди, прижавшейся к спине. – Привет, – мурлыкаю я, прибалдевший от происходящего. – Обдумываешь очередной план для того чтобы потрясти общественность и устои? – девушка, разомкнув объятия, мягко опускается рядом, прижимаясь ко мне. – А я потрясаю? – кошу я глазами на рыжеволосую красавицу. – Потрясаешь, даже не замечая? – довольно хихикает в ответ девушка. – Да похоже я вообще не особо вижу, – фыркаю я в ответ. – Вот тебя как-то просмотрел. – Ничего. Я решила исправить эту оплошность, ты не против? *** Я был не против. Моя Викуля. Самую малость ироничная, чуть-чуть дерзковатая, а главное – по-настоящему красивая. Викуля была словно холодное зимнее солнышко. Ослепительная, с густым пряным темпераментом, спрятанным под маской равнодушия. Она четко знала, чего хочет, и это мне глубоко импонировало – что нет этих бессмысленных плясок вокруг да около. Мы могли бы быть идеальной парой. Мы и были парой, формально. Оба немного помешанные на моде, фанатеющие от своей внешности. Своеобразный тандем. Мы четко понимали, что являемся друг для друга дополнительным аксессуаром к образу. К тому же нам неплохо было в постели. И это был отличный союз… Почти, исключая те моменты, когда, повинуясь древнейшим инстинктам, она старалась привязать меня к себе не только разумом и желанием, но и бОльшим. Марк откровенно восхищался нашей парой, признаваясь мне, что с удовольствием бы увидел девушку третьей в нашей постели. И хотя подобное было не новостью, и я уже вкусил на тот момент сладость страсти втроем и в сугубо «голубом» треугольнике, и в треугольнике с женщиной, но это его желание заставило меня ощетиниться. Я вдруг снова почувствовал в нем не просто любимого и любовника, но и соперника. Одним словом, я запутался еще хлеще. И единственный человек, который еще как-то пытался распутать хитросплетения моих параллельных жизней, была Мила. С Милой мы были знакомы всегда. Я строил замки для ее спичечных принцесс в песочнице, нам покупали один велосипед на двоих, мы вместе эмигрировали с первой парты на последнюю в школе. Мы, трясясь от страха и незрелого возбуждения, вместе впервые читали потрепанную книжицу «про это». Одним словом, ближе, чем Мила, у меня не было никого. И, конечно, кому как не ей я выносил мозг, выплескивая свои тайны, страхи и чувства. Мила переплетала свою чудесную косу цвета зрелой пшеницы, хмурилась и, волнуясь, гудела родным глубоким грудным голосом: – Вик, ты идиот? Он же тебя съест и не подавится. Хренов любитель сладких мальчиков. Где твой мозг, откачай его из штанов на место и трезво оцени происходящее. Он с тобой просто спит, а ты выдумываешь сам для себя утешения. У тебя же есть Викуля. Красотка. Что ты потерял в его штанах? Чего такого, что у тебя самого нет? Медом тебе там помазали? Очни-иии-ись! Попадая на период моего раздрая, когда моя война за Марка с Марком оставляла меня в аутсайдерах, она молча за компанию цедила что-нибудь высокоградусное и ждала, пока меня прорвет. Порой она была той самой ниточкой, которая удерживала меня в период особо острой боли на границе депрессии, не давая туда рухнуть. Мне бы поставить памятник ее долготерпению.