Подавленные воспоминания

Тяжелый полог шатра падает, отсекая их от костров и скрипок, и Шерлок наконец делает это — целует Ватсона. Он целует его жадно, целует коротко, целует быстро, будто хочет запастись этими поцелуями впрок. Вплетается пальцами в бакенбарды и волосы Джона, чужие усы царапают его собственную щетину. Боже, как долго он этого ждал. Как долго надеялся и сопротивлялся, как он уничтожал это. Это только сегодня. Пусть. Пусть только сегодня. Наверное, он слишком нетерпелив в своей жадности, потому что в следующий момент Ватсон спотыкается и роняет единственную — и без того едва чадящую — свечу на пол. Он успевает затоптать тлеющий огонек ногой, оставляя их полностью в темноте, но на следующем движении сам почти падает. Холмс удерживает его — за свободную от трости руку. За шею, пальцами сдавливая короткие жесткие волосы. — Вот черт, — смеется Ватсон. — Забудьте, — хрипло говорит Холмс, в темноте сжимая такую теплую руку. — Забудьте, мой друг. — Идите сюда, Холмс, — зовет доктор, и Шерлок рывком двигается к нему. Поцелуй Джона глубокий. Губы требовательные: язык скользит вдоль языка Холмса, терпкий привкус вина и сигарет, прохлада крепких зубов — никто так не целуется, как целуется Джон Ватсон. Холмс узнал это несколько лет назад, в той отчаянно выкинутой из памяти доктора поездке в Брайтон, и уже никогда не мог об этом забыть. Поэтому он вжимается еще ближе, борется с Джоном за его поцелуй, за свое незаконное, украденное право поцеловать его первым и, увлекшись, вздрагивает от хватки ладоней доктора на своих бедрах. От подобной открытости Холмса бросает в жар. Это по-настоящему откровенно, этого действительно очень много. Отзываясь на волну отчаянного желания, волосы на руках встали дыбом, и все чувства умножились на сто. Он осознавал это — душный и пропахший курениями воздух в шатре, собственную одежду, биение сердца — своего и чужого. Джон несдержан, когда пьян, а Джон пьян, пьян и разгорячен — вином опоивших его цыган и их жаркими танцами. Он выдергивает пуговицы из застежек жилета Шерлока и не то смеется, не то ругается сквозь зубы, говорит что-то, а Шерлок подставляется, и вздрагивает, и гладит Ватсона: его плечи, его едва влажную спину, целует щеки, жесткие от щетины. Он заслужил эти касания, и не заслужил их. Он не заслужил этого, ведь Джон касается его, а не своей жены. И он не заслужил этого — того, что этих прикосновений в его жизни так мало. Годами ждать искры, чтобы быть брошенным в пламя. Шерлок горит. Он с прижимается лицом к шее Джона и прикрывает глаза, когда вдыхает терпкий и возбуждающий запах пота. До безобразия расстроенная скрипка взвизгивает где-то, за плотной тканью, и это пробуждает его действовать. Даже спешить. Он прижимается губами к губам Ватсона, раздвигает их своими и, пока Джон делит с ним поцелуй, быстро и расчётливо расстегивает их одежду и брюки, чтобы потом увлечь его вниз, на груду какого-то хлама. Наступит день, и они будут сидеть перед камином и разговаривать, и смеяться, и Джон замолчит, посмотрит внимательно, будто вспомнив — и все внутри Шерлока сожмется, но он промолчит. Не скажет ни слова — и Джон, рассмеявшись, продолжит беседу. Наступит день, и Шерлок будет поддевать своего единственного друга насмешками и уколами, цеплять уловками и словами, надеясь найти в безукоризненной броне доктора трещину — и Ватсон будет привычно парировать и отражать нападения, высмеивая слабые нападки. Настанет день. У Шерлока есть только сегодня.