осеннее солнце

      В черную шерсть, в жесткие темные иглы, в алые полосы вплеталась седина. Издали ежик казался слегка потускневшим или выгоревшим на солнце, однако истина была недалека от банальщины: время. Возраст растет вместе со временем, когда ты не находишься в жидкости капсулы, похожей на околоплодные воды, множество десятков лет.       Шэдоу необратимо старел и почему-то не чувствовал за этим никакой утраты. Было при нем лишь ее предчувствие… да и то не крыло в себе ничего тяжелого. Наверное, он начал верить во всякую чушь, и лишь из-за этой чуши давно бросил о чем-то жалеть.       Шэдоу со временем начал плохо видеть. Он, просыпаясь, первым делом, весь растрепанный, подходит к большому зеркалу в спальне и надевает на мордочку очки, пряча за их рамками мягкие, почти что улыбчивые, лучики морщин. Грубой щеткой вычесывает крепкие по-прежнему иглы, и лишь парочка, совсем прозрачных, выпадает из несколько осевшей копны. У него болят коленки, но это почти не мешает. Не считая того, что без мазей он почти никуда в последнее время… но это не грустно. Закономерно, скорее. Нужно всего-то подождать чего-то большего.       С кухни вкусно пахнет жареными овощами. Спускаясь по лестнице вниз, Шэдоу думает о том, что ему — и не только — еще подниматься, и внутри рождается легкое желание поворчать на двухэтажность дома. Впрочем, это желание быстро пропадает, стоит ему вспомнить, что могло на этой лестнице, покрытой мягкой ковровой дорожкой, твориться в прошлом. Это кажется чем-то очень теплым и нисколечко — глупым.       Теплое осеннее солнце роняет на стол лучи, от посуды на стены прыгают зайчики-блики. Сильвер уже не может без утренней капельницы, и пакетик с раствором подвешен на конструкцию на колесиках, похожую на тонкий столб или вешалку. Трубка идет к сгибу его локтя, к катетеру, и он уже так привык, что это не мешает ему сварганить что-нибудь на завтрак и расставить по столу тарелки. Они в последнее время едят немного совсем, а Сильвер еще и спит все меньше.       Сильвер перестал выбрасывать утренние газеты, подкидываемые почтальонами в ящик. Устроив стол, улыбнувшись вместо приветствия Шэдоу, он присаживается, немного с трудом, на свое привычное место, спиной к окну, и новую газету открывает. Она совсем тонкая, как брошюрка, и в ней обычно не пишут ничего интересного. И Сильверу, по крайней мере, совсем не нужны очки, чтобы читать.       Но в остальном выглядит он худо. Таблеток все больше, еды и сна все меньше… Шэдоу это не заставляет сильно переживать. Им обоим переживать уже не о чем. Все было хорошо. Все хорошо сейчас… еда вкусная, Сильвер — тоже весь в морщинах, но, бледный-бледный от природы, в остальном почти что неизменен. Разве что руки стали костлявее. И катетер всегда закреплен на одном из сгибов локтей.       — Шэди, а ты слышал — угроза новая? — спрашивает Сильвер, не прикасаясь еще к еде, но уже прихватывая в одну из лап большую кружку с кофе. — Как раньше.       — И что там?       Шэди, в отличие от него, с аппетитом ест. Сильвер не переваривает животной пищи, поэтому яичница к жареным овощам прикладывается только ему. Раньше Сильвер обжаривал себе несколько кусочков тофу. Раньше. В любом случае, готовит он съедобно; у Шэдоу получается лучше, но Шэдоу встает на порядок позже. Когда-то было наоборот.       — Кто-то из Роботников, — пожимает плечами и вновь хлебает кофе, щуря золотистые глаза, совершенно невыразительные, вечно пристальные. Он сразу же добавляет: — Это уже не наша забота, правда?       Шэдоу не остается ничего, кроме как согласиться.       — Найдутся и другие герои.       И, на самом деле, думать об этом приятно. Кто-то ведь повторит их историю, но сделает ее более масштабной, более сложной и яркой. Кто-то будет разгадывать загадки о старых героях. Кто-то будет считать загадочным опасным стариком не Джеральда, а Айво. Кто-то, о ком они, старые герои, могут даже никогда не узнать.       Об этом можно думать вечно, когда делать нечего. Впрочем, им обоим есть, чем заняться, и не то чтобы это было работой или приносило пользу кому-то, кроме них самих.       — Я помою посуду, солнц, — усмехается Шэдоу, поднимаясь со стула. Все еще немного болят коленки.       Сильверу нравится, когда с ним немного сюсюкают, и со временем к этому стало даже приятно привыкнуть. Он улыбается, когда называешь его солнцем или любимым, даже когда это самое назывательство не имеет никакого смысла. Главное, что улыбается.       И даже обнимает коротко, когда Шэд складывает звонко две тарелки одна на другую и тащит к раковине. Он только треплет смягчившиеся седые иголки, задевает длинное белоснежное ушко пальцами — и наконец доходит до цели. Колонка включается раза с третьего и вода слишком горячая, но для пары тарелок терпимо. Шумно, правда, стучит по металлу. Приходится трусить ушами, чтобы как следует расслышать то, что Сильвер там бормочет.       — Сходим в парк? Или во двор… давай посидим во дворе.       — И что там, во дворе?       — Качели.       — На кресле не накачался?       — Там солнце. И яблоки, думаю, уже созрели.       Яблоки у них в саду кислые, а те, что на землю падают, еще и все время погрызены червяками. Яблоки — это последнее, за чем можно переться во двор, но глупо было бы спорить, что свежий воздух еще никому не сделал хуже.       Во время мытья посуды забрызгало водой очки. Их можно всегда протереть о домашнюю футболку, сшитую из мягкой ткани: останутся небольшие разводы-полосочки, но глаза очень быстро к ним привыкнут. Всё как всегда.       Когда мытая посуда оказывается на сушилке, прямо в шкафчике, Сильвер, обеими руками ища, на что опереться, поднимается со стула. Большая кружка от кофе остается стоять на столе, когда он, прихрамывая едва, идет к полупрозрачной решетчатой дверце — один из путей в сад. Когда-то они сделали его, чтобы можно было обедать на улице. Теперь это стало просто удобным выходом во двор, с не запущенным окончательно, но уже подпорченном сорняками газоном. По двум низким, но широким, как платформы, ступенькам, они оба легко спускаются.       Где-то поодаль падает с ветви яблоко. Сильвер на миг исчезает из поля зрения, словно утопая истончившимся силуэтом в солнечном свете. Вокруг пахнет осенью, и где-то за домом, где выход на городскую улицу, гудит чей-то автомобиль. Босые ноги с шелестом ступают по мягкой траве… да, пахнет осенью. Вкусно-вкусно — осень пахнет, как страницы старой книги, мокрый асфальт и сухие кленовые листья.       Сильвер волочит с собой свою дурацкую вешалку для капельницы в руках. Шэдоу уже пытался отбирать ее, помогать, но он отказывается все время.       — А как ты с этой охлобудой качаться будешь? — спрашивает он со смешливым добродушием, прикрывая дверь.       Утро выдалось теплым.       — Да как там качаться? Заржавели уже, — отвечают ему.       Дотаскивается сам, дотаскивает «охлобуду»… присаживается на мягкие покрывала, не смахивая упавших на них листьев. Шэд подходит к нему, чтобы сесть рядом и слегка привалиться плечом. Качели скрипят… и правда ведь, заржавели. Не покачаешься.       Но можно на них поспать. Шэдоу к старости слишком часто начало клонить в сон, и Сильвер ему по этому поводу ничего не говорит. Выдыхает только тепло, укладывая его полусонную голову себе на коленки и приглаживая костлявыми пальцами иглы.       — Отдыхай, милый. Поспи.       Если ухом прислониться к животу Сильвера, становится слышно, как бьется его сердце — тихо-тихо. Где-то за сердцем шумит ветер в мягких травах и щебечет какая-то птица. Отдыхать можно. Некуда ведь торопиться.       Спит он по-разному. Иногда — почти целыми сутками, иногда — всего несколько часов. Они часто пропускают обед, но, как вечереет, обязательно вместе ужинают. За ужином Сильвер перечитывает утреннюю газету, словно ища в уже прошерстённых новостях еще несколько причин задуматься, а Шэдоу включает на фон телевизор. Они его не смотрят, но шум, создаваемый им, словно о чем-то напоминает или добавляет в дом жизни — так же, как теплый золотистый свет люстры или запах свежезаваренного чая. Коричные пирожные… или печенье. Но это, конечно же, после «мяска хочется».       Это уйти с качелей, оставив там подобранное и по очереди откушенное «ну кислое же — жуть!» яблоко, закрыть сетчатую, будто бы плетеную, дверь, что-то готовить вместе. Ставить чайник кипеть. Открыть пачку пирожных или печенек, съесть, что потяжелее, прямо на кухне, и отнести маленький чайник в зал, на журнальный столик. И чашечки. Как Сильвер любит — чтобы с блюдцами, сахар — обязательно кубиками.       — А знаешь, что я еще люблю? — спрашивает он, разливая чай. Его руки немного подрагивают. Синяки под глазами. Веснушки — уже совсем темные. Морщинки, много-много тоненьких…       — Меня? — и очки, очки поправить. Такой старый, а даже не грустно.       — Тебя.       Сильвер чмокает его в ухо, прикрывает глаза и, усевшись, жмется под бок.       — … и как мы опять наверх потащимся… — бормочет он себе под нос.       Шэду чай немного обжигает пальцы. Их подушечки немного серые.       — Ага. Мазь наверху…       — Тьфу.       Он тянет руку за печеньем — Шэд передает ему. Без лишних слов и благодарностей хрустит, и можно спросить, печеньки это или пломбы на зубах, но шутка устарела так же, как истончавший чернявый хвост.       Сильвер не перечитывает на этот раз газету и запивает залпом. Кубики сахара остались в этот раз на столе. В пакетике остается совсем мало раствора, и Шэдоу замечает это на удивление поздно для себя самого. Конечно же, без этого самого раствора он солнце свое не оставит:       — Ты чего не скажешь? Я схожу тебе сейчас, — и встает уже почти, и вспоминает, в каком из ящиков лежат еще упаковки.       А Сильвер берет его за руку и останавливает.       — Да не нужно, — и улыбается.       И почему улыбается? Ему без раствора слишком долго быть опасно.       — Я счастлив. Не нужно.       Сильвер тянет его к себе слабыми, дрожащими руками, обнимает и утыкается сухим — почему? — носом куда-то в шею. Сильвер очень-очень теплый. Пахнет немного странно.       — Я тебя очень люблю. Я правда счастлив.       Шэдоу догадывается, к чему он. Он сегодня даже не пил никаких таблеток, и Шэд, старый придурок, каким-то образом умудрился этого не заметить. Что с твоей памятью, совершенная ты форма жизни? Может, с ней случилось теплое принятие, посетившее тебя утром?       — Мне пора. Я утром проснулся и понял, что мне пора, — тихо говорит он.       И ему даже не нужно никак доказывать этого. Он куда слабее Шэдоу всегда был. Живет на капельнице, глухо постанывает во сне и изредка бросает слова, лишь намеком говорящие о том, что ему проще сказать, что у него не болит, чем перечислить все свои болячки.       Шэдоу ведь обещал себе, что легко все примет. Что больно и грустно не будет, потому что с возрастом он умом тронулся, стал верить во всякую чушь и теперь ожидает скорой встречи где-то там.       Тем не менее, принятие — это очень больно. Больно даже гладить слабую, с неровным рядом лежащими позвонками спину — больно, но тепло.       — А подождешь меня?       Сильвер, кажется, никогда ни во что такое не верил. Он должен был понять это как «Давай я все же схожу тебе за капельницей», но…       — Там подожду. Как думаешь, там тоже двери плетеные?       — Да хоть пропасть с чертями. Ты там меня подожди, главное, хорошо?       — Подожду.       Шэдоу улыбается, приглаживая белоснежные иглы и теплую шерсть. Прямо как утром, он чувствует биение его сердца. Ему хочется, чтобы Сильвер не думал, что бросает его. Подождать же обещает.       И, пообещав, уходит быстро, обмякает, как подстреленная птица, становится тяжелым-тяжелым. Минут десять без капельницы. Так быстро, так просто.       Но он обязательно подождет… обязательно. Вот, ветер вечерний тихо-тихо приоткрывает окно, ведущее во двор, к качелям и кислой яблоне. Сквозь слёзы смотреть сложно, даже когда на глазах очки. Все мутное, размытое такое… Шэди не совсем слепой, сад-то родной все равно различает, да? Ну даже так.       В саду уже темно. Качели все равно видно хорошо. Ветра как будто и не бывало.       Может, двери и плетеные. А может быть, там — это совсем под боком.       Что думаешь, Сильв?