Шанхайский Змей

«Я не спешу сделать открытие, что открывает вам глаза. Я не требую себе имя великого мыслителя или бога спустившегося к смертным. Открытие подобно моему мог сделать абсолютно любой всего лишь взглянув на небосвод. Отчего и ценность этого открытия не более чем напутствие для тех, что осмелиться сделать то, что сделал я. В один из прекрасных дней, что без сомнения бывают, прекрасны лишь по средам гранича неделю на два четких отрезка сделанного и уготовленного. Среду можно воспевать, бесконечно заявляя о его великолепном авторитете или показать список того, что вы только могли сделать среду, но как и большинство дел отложили на выходные». Именно так рассуждал мистер I, поднимаясь после того, что тот увидел вовсе не во сне. В ту ночь, тот чувствовал себя явно скудно, голова отдавала сигналы бедствия в висках, а жар, что медленно и подло подступал, словно окутывал всё тело невидимой сетью из мелкого зуда, вынуждающего того будто бы смириться с происходящим легким недугом простуды. Болел он, как и все обыкновенные люди, с обыкновенной жизнью раз, а может быть и два в месяц. Чаще всего по абсолютной случайности, кою тот обещал себе более не допускать, но допускал как и все мирясь с этим как с некой константой. «Ведь если каждый человек заболевает раз, а может и два в месяц, это значит что врачи ничего так и не изобрели? Может они остались на уровне Парацельса, что смог отвадить иных знахарей прикладывать фекалии к ранам больных?» Вполне серо и меланхолично рассуждал господин I. Сказать ему о том, что вина кроется в нем было бы сущей ошибкой, ведь в этот же момент тот восприняв это как оскорбления в свой адрес , тот бы наверняка крайне обиделся на несчастного реалиста, скорее всего осыпав его градом сарказма , что тот мешал с некими осторожными мелкими оскорблениями, что придавали его лицу форму парнокопытного. Но тем не менее тот жил самой полной жизнью которую только мог позволить себе обычный человек с обычным достатком, живя с своей обычной женой в самой обычной квартире, выплачивая самую обычную ипотеку. Жизнь его ничем не смела, отличаться от жизни читателя, что позволяло тому ходить в парк на прогулку, пока его домашние были в других местах или опустошать небольшую баночку варенья, что готовила госпожа I. Но вот мечты, которыми жил господин I были действительно необычными. Тот то заглядывался на магазинчики, что держали люди со смуглыми руками и длинными носами, мечтая о том, что он сможет и сам управлять подобным магазином получше их текущих владельцев, подняв небольшое ИП до состояния полноценной транснациональной компании. И живя в этой мечте весь день, тот продолжал работать, мысленно отправляя альпийские тюльпаны в Доминикану на самолете, что тот смог выиграть в лотерее. Проще говоря, идея, что нес в себе господин I , была столь пустой и бесполезной, что была обычной. Тот был не более чем носителем идеи о том, что здорово было бы полететь на луну, если бы у того была возможность или навязчивой мысли, что экономика это сложные и больше цифры. И быть может, тот был прав в одном, то любое потрясение, симпатия с чьей-либо стороны, помощь кому-либо или банальный рекламный баннер тут же переворачивали его осознание того, что когда-то тот свято верил в то, что он безгранично прав. Подобная гибкая адаптация достаточно резко могла изменить отношение господина I к его жене или к её друзьям, что приходили к его супруге каждый пятничный вечер, как и хорошие не самые обычные друзья, представляли собой не самых лицеприятных личностей с точки зрения господина I. Тот вообще не любил гостей, считая их паразитами без собственной квартиры в ипотеку и холодильника доставшегося им от отца. Но гости приходили, а потому господин I всегда предпочитал избегать тех проводя время перед своим сексуальным партнером – телевизором. Широкий формат каналов показывал тому всё то о чем тот ещё мог помечтать , отчего господин I с радостью смотрел его, хотя когда тот слышал от друзей или знакомых о том, что те не смотрят телевизор тот сразу же принимал их позицию, также подписываясь о том, что просмотр его бесполезная трата времени. Лгуном себя господин I не считал, так, когда тому доводилось бывать в домах противников телевидения, тот замечал, что предмет их ярой ненависти находиться на самом видном месте, будто бы тот сам занял его, вместо того, чтобы вернуться обратно в коробку. Дабы уступить место для книг или иной утвари к коей также не прикоснуться без особой нужды. Но ночь с вторника на среду для господина I стала по настоящему необычной. Ибо поднимаясь в попытке прервать сильнейшую головную боль тот подобно любому бесполезному мечтателю выглянул в окно и увидел. Тот и ранее не смотрел выше собственного носа, но теперь же от того попросту не мог скрыться факт того, что над его домом, головой и горизонтом медленно двигалось кольцеобразное тело колоссальных размеров, что не могло кончиться в банальном понимании конца с человеческой точки зрения. Поднимающееся подобие не титана, не серафима и даже не иного древнего бога. Нечто схожее с гадом под ногами, что никто и не замечал. Простая неурядица. Своим размером превосходящим размер любой действительной вещи. Небо или то, что хотело им быть активно двигалось явно впервые за долгое время желая сделать некое движение, пока завороженный данным фактом господин I, лишь наблюдал как его обычная жизнь постепенно становиться необычной. Ужас вряд ли мог стать верным синонимом к тому вектору чувств, что мешались в сознании обычного человека. Ведь обычно такого не происходит. Казалось вот-вот и это попросту станет причиной конца и самого господина I. Резко и быстро как полагается любой огромнейшей твари оканчивать любую историю обычного человека, что разразился самым что не на есть жалким плачем, ибо кричать тот вряд ли мог . Страх стал в первую защитную позу рисуя головокружительные сцены для каждой извилины мужского мозга, что бился в истерике пытаясь понять, но не был в силах сделать это. В моменты вздоха тот ощущал, как сердце его бьётся подобно отбойному молотку, окрашивая его мир в пестро приторные фиолетовые цвета агонии собственного рассудка, что возгорались блеском чешуи, что господин I когда-то воспринимал как звезды. Мужские бусинки глаз не расширялись и не сужались и более того не закрывались. Те были обычными, красными от слез и желания вопить от нескончаемого ужаса, что будто маятником метронома дробил сознание эгоиста на мельчайшие кусочки. И вскоре к жуткому зуду в глазах и сердцу, что буквально разрывалось бросаясь в диком желании прервать свой стук на ребра встало некая пауза. Затишье. Перед тем как господин I понял – что ночи как таковой всё это время не было. Ведь даже предположить, что та и была, то каким образом тот мог бы понять, что она происходит? Учитывая размеры существа, тот бы и не понял, что та произошла. А значит, ночи и не было. Был лишь этот змей. Приятнее было дать ему некий эпитет тем самым использовать его как форму выражения всей паники даруемой осознанием ситуации. Первородные сразу отпадали лишь оттого, что сам господин I не знал каких-либо первородные терминов, тот ведь был обычным человеком! Зато тот мог читать оттого небольшой по своим размерам эмоциональный план смог выдать, лишь громкое и крайне приятное уху – Шанхайский Змей. Конечно, откровенно омерзительная характеристика для самой сути ничтожности человечества как вида была абсолютной глупой и едва ли приемлемой, но всё же господин I был необычным человеком всего несколько часов, кои тот провел на коленях резким рывком обрывая леденящее подобие души любование. Подобие сна в коем находился необычный человек под прекрасным именем I можно было описать как падение, но не снизу вверх, а откровенный бросок его тела некой мощной рукой в сторону своей обычной земли кою тот смог разглядеть чуть лучше, чем тот мог рассмотреть, будучи в её пределах. Голубой, пускай и чуть подгнивающий шар, что был окутан неописуемым существом, что передавал, то ради чего возводились и разрушались Карфагены наций в вечной попытке разобраться, кто может судить менее достойных. С каждой секундой своего полета господин I лишь тщательнее рассматривал причину своего кошмара, что телом титанофобы заявлял о своей монументальности создавая целую систему из собственного тела изворачиваясь в причудливом узоре схожим не с одной логической известной благодаря трудам античных мастеров. И всё это посреди тысяч спутников, что кружили цепочкой свиты, прокручиваясь по своей новой траектории, что могла как резко стать неизмеримо длинной, так и сократиться до жалких оборотов, что кончались ровно там где и начинались, вынуждая тех обглоданными металлическими телами, лишь ныть в агонии радиосигнала продолжая работать как не в чем не бывало. Впрочем любая техника вообще не внимала чувствам в отличии от их создателей, скорее предпочитая издавать пищание, треск и щелчки. Вот это истинный рациональный математический ответ на все вопросы! Как бесполезен его факт без существования неумелой, кривой и откровенно мерзкой стали человеческий организм. С каждой секундой приближения к предположительно чреву Шанхайского змея, господин I отмечал некое скопление птиц, что для космоса была откровенно странно. Ведь все знают, что птица летит, потому что нее нет зубов. Зубы всегда решают вопросы полёта, но также как и владельцы, откладывая это на более удобные дни, предпочитая смело дождаться приема пищи или потрещать за очередным разговором. Но вот лететь в том месте, где особо не имеет значение, либо бессмыслица, либо причина огромного придатка, что отделиться от тебя через несколько секунд. Поэтому господину I не представлялось возможным описать своих соседей по падению, оттого тот пользовался такой же мерзкой характеристикой – инопланетяне. И эти самые инопланетяне представляли из себя куски окровавленной плоти, не напоминающей не гуманоида, не его подобие, а будто бы являясь пластилином в руках эволюции, что закончив с крыльями, явно не спешила делать нечто новое из столь прекрасного шаблона, оставив все непосредственно таковым. Стоило господину I только и отметить их уродство, как те подобно мотылькам начали постепенно оплетать того, позволяя тому ощутить склизкую плоть их вечновлажных тел, что будто бы стремились поглотить и его не имея рта, отчего просто прижимаясь к тому, обильно пульсируя. Сам же господин I бился в самой настоящей истерике, пока не увидел закрытое веко, что будто могло полностью скрыть саму площадь земного шара в единый миг. Та собиралась открыться тому, но тяжесть и вселенская усталость явно вершили этот процесс не секундой. А тысячелетием. Но даже сейчас всё тело вскипало от трепета перед своим шмелем, вынуждая того биться в эпилептическом припадке. Именно это и стало причиной пробуждения господина I в своей кровати. А вернее то, что тому наскучило спать, ведь возбуждение извилин, что тот чувствовал явно было достаточно, чтобы поцеловать свою госпожу I и направиться из дома, будучи одетым во вчерашнее, а вернее уже в сегодняшнее. Не закрывая дверей, как тот обычно делал раз так шесть, чтобы покой его никто не потревожил, но сейчас дверь осталась ходить из стороны в сторону, будто бы желая стать шторой, пока сама штора смотрела с завистью на свою новую соседку, явно завидуя ей. Пока господин I передвигал ногами, а вернее ноги передвигали им, двигая его в сторону мясокомбината в котором было множество красных цветов, которые более всего любил господин I, тот любил не сам факт цветов, а факт того, что они так ярко горели в его жизни, вынуждая того. Тот двигался в сторону кабинета из серой тонкой двери из-за которой можно было услышать все самые сокровенные секреты, кои сам господин I крайне любил, а поэтому тот был часто перед дверью, но теперь ему нужно было двигаться за неё, представляя уже материал для подслушивания. Это расстраивало господина I не позволяя ему четко принять то, что он ныне необычный. Но он ведь видел. А значит надо сходить - Значит вы утверждаете, что вы видели..? Большую змею в небе? Вы уверены, что вы точно видели, то что видели? – Говорил человек с большими линзами и маленькой оправой, что следила за тем, чтобы длинный язык не забежал слишком далеко. - А как в этом можно сомневаться? Я четко знаю, что я видел. Да и зачем такие вопросы? Вы должны поверить, что это правда было! - Ну извольте, господин I, вы приходите сюда и начинаете говорить так будто стали жертвой не обычной галлюцинации, а откровения схожего с некой тонкой линией которая способна открыться лишь вам, потому что вы столь особенный. Вы знаете за годы моей работы психиатром, я могу отследить суть ваших слов следующим образом, а потому задам вам простой вопрос. Вы желаете славы? - А кто не хочет? Это ведь круто, когда тебя узнают на улицах и .. - Можете не продолжать господин I, ваша проблема вовсе не в змеях небе. Каждый день вы ходите на работу. Каждый день вы старательно выполняете свои обязанности, но считаете, что персона подобная вам заслуживает большего. Вы ведь вкладываете столь серьёзные усилия, работая как мы ранее слышали от вас часов шесть в день , почти без перерывов. И всё это время вы явно желаете получить премию, славу, а то и место директора. Но не получаете? Разумеется, не получаете. Значит приложено слишком мало усилий. А слишком мало усилий, значит, вы слишком слабо старались. Ваш трудоголизм заключается в корыстном мазохизме, без которого вы не представляете ценности. Вам нужно тщательно насиловать себя с большей изощренностью. Разумеется когда такой психопат аки вы подвергаетесь воздействию недуга вы становитесь жертвой желания продолжать быть самым производительным. Быть самым лучшим. Отчего ваша ярая конфетно-фантиковая исключительность таки рвется показать себя. Смотрите! Смотрите! Я видел НЛО, я нашёл клад под полом! Могу достать языком до кончика носа. Но именно дома вы принимаете себя как калооборазную массу не способную принять критики действительности к самому себе. Вы турок без фрески, вы варвар без культуры, вы человек без нормы. Вы не добры, как всем говорите, ваша добрата доброта неверная в корне, так как она построена не на доброте людской, а на доброте дикой, делающей вас шизоидом, мечтающим о огромном слизняке, что окутал землю своим телом, а значит его стоит бояться, потому что ваша бредоватая натура так сказала. Нормальные люди не смотрят на небо. Нормальные люди смотрят в экран и занимаются делом! Вы.. Разумеется шквал столь резкой критики смог оборвать в разуме господина I последние остатки терпения, отчего вынимая небольшой карандаш из точилки в виде деревянного, но крайне грубо сделанного ежика, рука его вознеслась на Сизифом, что демонстративно наслаждался дикой агонией своей жертвы разевая своим отбеленным слепящие чистотой зубы, что будто жевали глаза господина I cскворчащими движения, разрывая тонкое тельце склеры на рванно красные куски, что хлынули ярко алой кровью, что текла из тех воспеваясь жуткой пульсирующей болью, что продавливалась вплоть до обрезков зрачков, на месте коих были зияющие дыры полные и чавкающие уже более темной кровавой массой. Маленький, сузившийся зрачок, маленький, как зернышко мака, тщетно искал тьмы под сенью закрытых век: солнце пронизывало тонкую оболочку и кровавым светом входило в измученный мозг Быть может, тому показалось, быть может, в его взгляде была только смерть, — но нет, я не ошибаюсь: в этих черных, бездонных зрачках, обведенных узеньким оранжевым кружком, как у птиц, было больше, чем смерть, больше, чем ужас смерти. Слишком много вежливых слов, прерывали действие зрачков, что схлопнулись прикрывшись болтающимися шторками век. Господин I довольно хохотал осознавая себя уже на дороге. В карманах его битком топорщились карандаши, что стремительно старались порвать его штаны своими голодными и едва вскормленными кончиками. Такими карандашами можно рисовать всё над чем можно смеяться, ведь для них нет ничего серьёзного. Они уже смотрели глубоко вглубь человеческой души. Души русской описанной на страницах книг подписанных олицетворениями и метафорами, как раз созданными этими карандашами. Но рисовать господин I не умел, кроме овец. Овец и шмелей. Вот те получались у того хорошо. Но нужны ли ему овцы? Нужны ли шмели? Поэтому рывком трясущихся рук своих господин I вырвав карандаш начал рисовать змею. Она не глотала слона. Она не смотрела на кролика. Змея была большим колесом, что крутилась кругом, но её голова не встречалась с хвостом. Та ехала на мыши провожая небольшой камыш нарисованный в центре будто бы стоя на глазу, что видел господин I во сне. Змея определенно была красиво нарисована, а поэтому живописец убрал своё небольшое произведение искусства в карман своей пижамы, желая наконец вернуться домой, что тот и сделал доходя до своей жены, что вскоре радостно встретила потерянный объект своей обычной любви. Но вот теперь же сам господин I смог увидеть за кого он вышел замуж ровно пять лет назад. Худощавая будто родня себя с соломинкой качающейся наверху вместе с пакетами лиц на ветру, руки её были едва ли покрыты мозолями, а скорее представляли мягкие носовые платки, что шелком кожи своей всегда выполняли самую тяжкую работу, волосы смолью свое становились причиной пожара в лицах , а губы её будто бы вместе с носом соревновались в сочности своей и спелости груш в закарпатских садах. - Как же хорошо жить при Шанхайском Змее! Не думаешь, что все проблемы почти моментально.. исчезли как он появился? Всё стало легко и просто. Даже никто не спорил, а если бы и спорил никто бы даже, наверное, внимания не обратят. Ведь он большой.. ну даже вернее сказать огромный, что большой к нему, уж не сочти за глупость звучит как маленький. Но вот что будет завтра? Вот он смотрит на нас. На Марс. На Венеру. Даже на другое Солнце, а только и делает, что шипит, да секунды считает до завтра. А может завтра что-то новое будет? Вдруг кольцо измениться или он что-то придумает? А вот я считаю, что хорошо всё будет. И ты считай также, а то мне одному как-то не удобно... будешь? Вот и хорошо, только не работай как всегда, ведь так и к сорока в гроб угодить можно! Будешь? Ну и ладно. -...Как же хорошо жить при Шанхайском змее – Это сказали все. Сказала госпожа I, что подивилась столь простодушной тираде своего мужа, подивились и друзья госпожи I с коими её супруг сел. Сказал психиатр. Сказала дорога. Сказал рисунок. Но змей продолжил молчать.