небо нами недовольно.

             В доме непривычно спокойно. За тонкой стеной, разделяющей две квартиры, не раздается ни звука. Обычно по вечерам, если Майки не назначает собрание и никакая отпетая группировка не планирует ввязаться в драку с Свастонами, Баджи остается дома. Он далёк от образа идеального сына, но для матери всё же старается. И когда в соседней комнате начинает играть радио, Чифую знает: время для математики. Кейске постоянно включает одну и ту же станцию, транслирующую рок, убеждённый, что музыка делает его намного умнее. А через пару часов настойчиво стучит в дверь Мацуно и просит о помощи. И ничего, что тот на год младше и ещё не изучал программу одиннадцатого класса. Баджи вообще довольно часто отвлекается от уроков. Это легко можно понять по тому, как он вдруг начинает над чем-то смеяться или громко ходить из угла в угол по комнате, иногда даже разговаривает сам с собой. Но чаще отвлекает Чифую, заставляя перестукиваться через стенку по азбуке Морзе, которую парни выучили прошлым летом. Прикольно ведь, когда можно поговорить тайно, даже если передаваться будут одни ругательства и непотребства. И Кейске, будучи по природе своей громким, не умеет быть незаметным, не способен быть сдержанным. Особенно отчетливо это ощущается теперь, когда становится так тихо.       Чифую кажется, что тишина прорастает и внутри него. Будто застрявший во времени, он всё ещё ощущает тяжесть чужого веса на своих коленях. Чувствует, как тёплая, липкая кровь пропитывает одежду и забивается под ногтевые пластины. Вернувшись домой, юноша так долго оттирал её с пальцев под струями ледяной воды, что разодрал всю кожу. Но боли нет. И чувств тоже, словно всё его нутро вынули, оставив пустоту внутри.       Проблема не в том, что Мацуно не понимает. А в том, что он просто не хочет смерть Баджи принимать.       Дверь в соседнюю квартиру открывается только около полуночи. Чифую слышит, как в замочной скважине дважды поворачивается ключ, а затем чьи-то медленные, неуверенные шаги преодолевают расстояние до комнаты Баджи. На несколько минут тишина вновь становится осязаемой, но длится недолго. Поначалу Мацуно разбирает только тихие всхлипы, но они быстро перерастают в рыдания. В своей скорби мать Кейске, вернувшаяся с опознания сына, безутешна, и она вынуждена нести это бремя в одиночестве.       Слушая плач охваченной горем женщины, Чифую скукоживается у стены, будто надеясь в ней раствориться. Он бы тоже хотел заплакать, закричать или что-то ударить, но не находит в себе ни сил, ни голоса. Едкое чувство, словно он вторгается в чье-то личное пространство, — никто не имеет права скорбеть вровень с той, кто дал Кейске жизнь, — съедает, но даже если бы Мацуно захотел, он не бы смог здесь спрятаться. Дом, бывший их с Баджи убежищем, тайным штабом только для них двоих, становится клеткой, а слёзы его матери — похоронным маршем.

…

      Новый день всё-таки наступает. С улицы доносится привычный шум спешащих по делам людей и проезжающих мимо машин. И солнце, словно в насмешку, особенно яркое. Свет, льющийся из окна, слепит Чифую глаза, заставляя проснуться и тут же охнуть от боли в затекших мышцах. В какой-то момент морально и физически обессилев, юноша всё-таки задремал, прислонившись к стене, и теперь чувствует себя ещё более уставшим.       Костяшки разбиты, тыльные стороны ладоней стёрты до мяса. Мацуно смутно помнит вчерашнюю драку, но, судя по тому, как синяки тут и там отзываются ноющей болью, досталось ему знатно. Эти ощущения знакомы с младших классов и почти приятны. Да и не важно: на нем, как на псине, быстро всё заживает. И лучше пусть болит тело, чем вспоротая душа.       Приходить в себя, заводить заржавевшие за ночь шестеренки и начинать двигаться нет никакого желания. Чифую просидел бы так ещё одну вечность, как минимум, но за дверью раздается голодное мяуканье, не оставляя юноше выбора. Пик Джей не виноват в том, что хозяин так проебался, что забыл его покормить.       Когда Мацуно, наконец, соскребает свое отяжелевшее тело с пола и выходит из комнаты, он не находит в умных кошачьих глазах осуждения. Иногда пушистый друг понимает всё куда лучше, чем глупый человек.       — Прости, — тихо шепчет мальчишка, словно боясь нарушить повисшую в доме неуютную тишину, и, наклонившись, нежно чешет кота за ухом. Если Пик Джей и обижен, то не подает виду: трётся мордочкой об израненную ладонь, лижет особенно неприятную рану. Улыбка Мацуно в ответ бесцветная. Он благодарен маленькому другу за поддержку, но ответной любви сейчас предложить не может. — Давай-ка тебя покормим.       Сборы в школу проходят неуклюже и нерасторопно. Чифую знает, что опоздает, но лучше получить выговор от директора, чем оставаться дома. В темноте слиться с окружающими предметами легче, сжавшись в незаметный комочек, а вот днем от непрошенных воспоминаний куда сложнее отвлечься. Ведь дом — это их с Баджи крепость, состоящая сразу из двух комнат. В своей Мацуно не знает куда от вещей, принадлежащих другу, спрятаться: разбросанные повсюду резинки для волос, домашние очки с кривой после шуточной драки оправой и манга с закладкой на пятьдесят третьей странице, которую Кейске не успел дочитать, — всё это теперь бросается в глаза, хоть выколи. И, не выдержав давления, Чифую сбегает.       Может, юноша излишне рассеян или это только невнимательность из-за недостатка сна, но препятствие, возникнувшее прямо перед дверью, оказывается Мацуно незамеченным. Они врезаются друг в друга с такой силой, что оба приземляются на задницы. И перед тем как взорваться, юноша замечает: у препятствия светло-русые, короткие волосы и ботанские очки, которые слетают при столкновении.       — Вот ведь дохляк, — неожиданно зло, раздраженно рычит незнакомец.       Оказывается, он не только зубрила, но ещё и дурак.       — Чё ты там вякнул? — спешно поднимаясь и небрежно оттряхивая школьную форму, Мацуно не оставляет чужие слова без внимания. — Ты вообще кто такой?       — Да я не про тебя, — отмахивается парень, неуклюже поднимаясь на ноги. Движения его нерасторопные, ломанные, как будто бы он слишком резко вырос и теперь ему неудобно в собственном теле. — Слушай, мне нужно..       — Слушай, — перебивает Чифую, потому что ему неинтересны чужие проблемы.       Он так и говорит:       — Мне насрать, что ты скажешь. Просто свали. И чтоб больше я тебя здесь не видел.       Можно набить ему морду или избить в мясо, чтобы внутренне напряжение хоть немного, но отпустило. Чифую чувствует, что на грани: истерики или безумия — неизвестно. Но у дома — ебанной разрушенной крепости — разжигать конфликты не хочется. Юноша спешно запирает входную дверь и, проходя мимо незнакомца, больно пихает его плечом.       — Эй, постой! — доносится вслед. — Подожди ты, блять!       Но Чифую не останавливается.

…

      Мир не пошатнулся, продолжив свой бешеный ритм после перерыва на сон. Смерть Баджи — мгновение ужаса и последующее безразличие. Весь день в классе раздаются перешептывания учеников, раздирающих личность погибшего на части: от внешнего вида до ближнего окружения. Смешно, ведь никто из них не знал Кейске по-настоящему. Те же, кому он был небезразличен, молчат, таща на себе груз потери, пытаясь мысленно перекричать стучащее в голове набатом «я виноват».       Мацуно в вакууме. Мацуно никого и ничего не слышит. Он в ожидании, когда за шумовыми помехами прозвучит знакомый голос и позовет вместе обедать.       Баджи не приходит.       Чифую впервые заваливает тест по математике, потому что перед глазами пелена, а в голове — пусто. Если ею удариться об стену, треснет ли она, как прогнивший арбуз? Не будь Такемичи весь день рядом, юноша так бы и сделал. Но Ханагаки, даже если и не блистает умом да и с чувством самосохранения у него большие проблемы, чувствует: Мацуно нужна опора хоть какая-то. Это всё равно что приложить подорожник к разбитым коленям — глупо и бессмысленно, — но юноша усердие друга ценит. И вот уже Чифую сидит на полу в его комнате и листает мангу, название которой даже не помнит.       — Мне жаль, — нервно ерзая рядом, начинает было Такемичи спустя четверть часа молчания, но не успевает продолжить: Мацуно, ждущий, когда же мальчишку, наконец, прорвет, закрывает ему рот ладонью.       — Заткнись. Это не твоя вина, понял?       — Но..       — Я неясно выразился?       — Понял.       Вечер проходит тихо. Каждый делает вид, будто полностью погружен в чтение, но ни один не продвигается дальше первых двадцати страниц. Чифую честно пытается сосредоточиться на происходящем, только вот не помнит ни главного героя, ни зачина сюжета. Знает одно: если кто-то из основных персонажей умрет, то у него будет шанс вернуться. В жизни так не срабатывает, да и костюм героя Мацуно явно не по плечу.       На то, чтобы заверить Такемичи, что Чифую самостоятельно доберется до дома достаточно всего двух аргументов:       — Я ведь гопник. К тому же, дерусь лучше тебя, плакса.       И даже не врёт.       Идти пешком в прохладный осенний вечер — не лучшая из идей. Повезет, если к утру не поднимется температура под сорок. Былого запала надолго тоже не хватает: сказывается отсутствие сна и плохое питание. Юноше приходится пару раз остановиться и отдохнуть на скамейке, считая мелочь в кармане и прикидывая в уме, как долго пешком до ближайшего метро. Не пройдено и пары километров, когда по воле случайности или судьбы за спиной запыхавшийся, но громкий голос зовет Мацуно по имени.       Юноша едва успевает заметить несущегося на него велосипедиста и отскочить на пару шагов назад, чтобы не угодить под колеса. Вот-вот и столкнулись бы лоб в лоб, но этот сумасшедший каким-то чудом все-таки успевает затормозить вовремя. Запыхавшийся и взмокший, он закашливается и почти выхаркивает от усердия легкие, жестом прося подождать, пока он оживет или окончательно сдохнет.       — Ебанутый что ли? — Мацуно не сразу находится со словами, в недоумении разглядывая растрепанные светлые волосы на затылке.       — Походу.       В свете блеклого фонаря кожа незнакомца кажется тусклой, болезненно-желтой, а синяки под глазами особенно яркими. Школьный костюм помялся, и очки съехали. Чифую не сразу догоняет, что видел этого паренька у своего дома утром.       — Опять ты. Так по морде получить хочешь или чё? — наезд не всерьез, с оттенком усталости.       — Хочу предложить подбросить. Выглядишь как дерьмо.       Настолько же прямолинейно, насколько и глупо. Баджи тоже нравилось так изводить людей.       — На этой детсадовской развалюхе? — Мацуно лениво пинает мыском кроссовка колесо и насмешливо фыркает. — Отвали, пока зубы не пришлось с асфальта собирать. Иди лучше прокати какую-нибудь девчонку.       — Ну да, велик отстой. Взял, что было. Пользуйся ситуацией, пока дают. Нам все равно по пути.       Происходящее похоже на какой-то сюрреалистичный спектакль. Только вот неясно, какая роль принадлежит Чифую — актера или клоуна. От этого сравнения хочется рассмеяться, но смех противно застревает где-то поперёк глотки. Завтра он спишет произошедшее на жар, помутнение рассудка, а сейчас самодовольно спихивает парня с велосипеда.       — Тогда слезай. Я сам повезу.       Незнакомец склоняет голову в бок и изучающе смотрит на юношу ясными, темными глазами, прежде чем насмешливо фыркнуть и уступить водительское сиденье.       В последний раз Чифую катался на двухколесном в десять, пока не влетел на нем в овраг и не переломал транспорту раму, а себе — руку. После восстановления пользоваться им стало не то что страшно, но стрёмно. Крутые взрослые мальчики ведь предпочитают шумные мотоциклы, а не детсадовские велосипеды.       — Откуда ты меня знаешь? — преимущество такого транспорта в том, что не нужно кричать громко, чтобы человек сзади чётко услышал.       — Да так, видел в школе, — парень уклоняется от ответа и даже не пытается этого скрыть, только крепче сжимает бока Мацуно, когда они вдруг резко наезжают на камень и оказываются в секунде от падения. — Как ты ещё на байке своем не убился, а?       — Это не ответ, — вовремя среагировав и избежав катастрофы, настойчиво гнет свое юноша.       — А мне не понравился вопрос, — хватка на талии становится почти что болезненной. — Смотри, блять, внимательнее, куда едешь.        — Засранец.        Оказывается, управлять велосипедом не так легко, когда привыкаешь к удобству байка. Упрямства в Чифую не занимать, и он до последнего старательно крутит педали. Только вот терпение у нового знакомого оказывается не железное и, устав напевать себе под нос какую-то незамысловатую песню, он быстро возвращает свое коронное место. Тело окончательно перестает Мацуно слушаться и он, недовольно хмуря брови, молча пересаживается назад.       В голове юноши пусто и тихо. Спокойно. Он прислоняется лбом к чужой широкой спине и с шумом вздыхает. Если крепко зажмуриться, то можно представить на месте этого наглого пацана Баджи.       На прощание вместо благодарности — обещание не избивать за нахальность. Но незнакомец, притихший под конец поездки, так юноше и не отвечает. Взгляд его скользит вдоль тёмных окон многоэтажки, после чего он показывает Чифую «козу» и, сутулившись, отчаливает. И только поздней ночью, лёжа в постели без сна, Мацуно понимает, что забыл спросить его имя.

…

      Прежде Мацуно никогда не приходилось прощаться так, чтобы навсегда. Обычно взмах руки на лестничной клетке означал «увидимся позже» или «до следующей встречи». И даже если бы кто-то из них вдруг переехал на другую планету, возможность столкнуться мизерная, но оставалась бы. Теперь, когда от Кейске остались одни только пепел да кости, а в груди Чифую разрослась до невъебенных размеров дыра, всё это стало ничем, отголоском мёртвого прошлого. И стоя поздним вечером у семейной могилы Баджи, юноша всё ещё не чувствует себя готовым сказать «прощай».        В свои шестнадцать Мацуно достаточно взрослый, чтобы понимать: смерть — это естественный процесс жизни, а человек — всего лишь собрание клеток, строение которых легко разрушить. Только вот легче от осознания этого не становится, и горечь утраты всё ещё жжется под воспалёнными веками.       Простая истина — люди лажают. И даже Кейске, который никогда не слыл дураком, в итоге всё же ошибся: взвалив всю ношу по спасению друзей на себя одного, он заведомо проиграл.       Жертвенный герой. Смертник.       За это Чифую очень хочет на него разозлиться, но у него никак не выходит. Может, потому что злиться на мертвецов не имеет никакого смысла, они ведь всё равно не услышат.       На кладбище тихо, поэтому распознать чужой осторожный шаг несложно. Мацуно ожидает, что кто-то из Свастонов решил навестить старого друга, но голос принадлежит чужаку:       — Так и знал, что найду тебя здесь.       Это не насмешка, простая констатация факта, но отчего-то всё равно задевает. И в ответ хочется быть грубым, словесно облить нарушителя ядом, особенно когда тот так нахально садится возле чужой могилы и неторопливо закуривает сигарету. Собака-память с натяжкой подбрасывает образ парня в нелепых ботанских очках, который два дня назад отвез Чифую домой на своем дурацком велике. Разве что вместо школьного костюма на нем теперь нелепый цветной кардиган и смешные ботинки.       — Ты заебал. Исчезни.       — Тише-тише, мы ведь на кладбище. Не буди духов.       Склонившись к надгробию, парень осторожно касается выгравированного имени. Его губы беззвучно шевелятся, произнося то ли молитву, то ли имя. Искрящиеся прежде озорным огоньком глаза вдруг становятся пустыми, все равно что мёртвыми, будто увидел смерть или призрака. А, может, этот незнакомец и есть фантом, которого сломленный потерей Чифую выдумал.       — Ауч! — резко встряхивая рукой, оживает вдруг этот странный мальчишка. Тлеющая сигарета жжет ему пальцы и возвращает к жизни. И вот уже этот дурак одним уголком губ — шкодливо так, по-детски — улыбается Мацуно, будто бы не он мгновение назад был в каком-то непонятном трансе.       — Слышь, я лапши принес. Из той раменной, в которую мы ходили в последний раз. Будешь? — парень расслабленно пихает Чифую в колено и раскрывает пакет, показывая содержимое. Одна порция с острым соусом на двоих и деревянные палочки, а на дне — банка с вишневой газировкой, от которой Баджи всегда воротил нос и покупал только тогда, когда хотел перед Мацуно извиниться.       — Мы? — мозг посылает сигналы «SOS», но источник грядущей катастрофы не найден. — Тебя чё, где-то головой приложили? Мы с тобой даже не знакомы.       — Ну как же? Ты — Чифую. А я — Джуничи Ито. Вот и познакомились, — заминка. — Баджи много о тебе рассказывал.       — Баджи? Вы знакомы?       — В какой-то степени.       У Кейске не было от Мацуно секретов. Или, во всяком случае, не было до последней цепочки событий, приведших юношу на кладбище. Когда привыкаешь знать о человеке всё, помнишь каждый его шрам и родинку и угадываешь настроение по одной только улыбке – это трудно, осознавать, что таким же доверием обладал кто-то ещё. Иначе зачем Баджи было трепаться про Чифую?       Джуничи Ито.       Юноша не скрывает своего недоумения, пристально разглядывая этого странного парня, выворачивающего серый-серый мир Мацуно наизнанку. В нем точно запрятан подвох, изъян, который в будущем не принесет ничего, кроме разочарования.       — Да не грузись ты, — доставая из пакета упаковку с лапшой, мягко произносит Ито. — Давай просто почтим его память.       На языке вертится сотня вопросов, — например, какого черта этот чудак решил проявить к Чифую столько внимания или почему его запястья так плотно перебинтованы, — с которыми здесь и сейчас, у последнего пристанища Кейске Баджи, разбираться не хочется. Место для покоя не должно оскверняться пустыми разговорами, нелепыми угрозами. Да и эмоциональных сил у юноши всё ещё в недостатке. Он решает, что обязательно разберется с этим позже. И с болью, и с утратой, и с чертом из табакерки Джуничи Ито. А пока Мацуно умело цепляет палочками политую соевым соусом лапшу и жадно проглатывает. Юноша не помнит, когда в последний раз ел, и утраченный было аппетит возрастает в троекратно.       — Я не собираюсь становиться твоим другом, если что, — как бы между делом сообщает он.       В ответ Джуничи только пожимает плечами, мол, как знаешь, и тянет уголок губ в беззастенчивой ухмылке.

…

      Джуничи Ито по всем параметрам странный. Всё, что Чифую успел о нем за последнюю неделю выяснить, идёт в разрез с тем, как парень ведет себя рядом с Мацуно. Заурядный выпускник, скованный ограничениями строгих родителей, который никогда прежде не был замечен в конфликтах и один из лучших по успеваемости в классе. Таких обычно легко запугать одним только бандитским видом и ввести в замешательство металлической серьгой в ухе. И уж точно не в их интересах так усердно навязываться, сыпать ругательствами через слово и лезть первыми в драку. Джун намерен сломать стереотипы или мозг Мацуно, но то, что у него проблемы с головой — очевидно.       — Я сам, — положив руку на плечо Чифую, твердо говорит Ито, когда до него доебываются гопники из Йокогамы. Это фарс, попытка покрасоваться, которую юноша не одобряет. Он согласился пройтись с Джуном из одной только нужды: напрочь отбито желание оставаться дома, в котором каждый угол — напоминание о Баджи.       У Джуна другие планы. Джун стягивает с лица очки — не увидит ведь ни черта, идиот — и слепо щурится. Его намерения до того очевидны, что даже слегка смешны.       — Да ты пиздишь.       — Неа. Руки жесть как чешутся въебать кому-нибудь. Пар хочу выпустить.       Улыбка на лице Джуничи дикая, глаза опасно блестят. Всё его преимущество — высокий рост и это никак не компенсирует отсутствие силы. Он нелепый и совсем не ладит с конечностями. Как будто связь «мозг – тело» утерян, и у Ито никак не выходит его наладить. Но сейчас, словно получив второе дыхание, пацан оживает, перестает казаться таким безобидным. Если это и есть дурное влияние, то, выходит, Мацуно — худшее из зол для его родителей.        — Ну чё, кто первый, уёбки? — Джун кричит, и в его голосе столько неподдельной радости, слепого восторга, словно всё, чего он желал — помахать кулаками.       Это ничем хорошим не должно закончиться. Гопников трое, а Ито — один. И сколько не строй из себя героя вот так просто в одиночку не справиться. Мацуно на подхвате, в ожидании первого серьезного удара и крови из носа. Напросился сам — получи, но, будь добр, не сдохни.       Они с Джуничи, в общем-то, друг другу никто, и юноша покрывать чужое безрассудство совсем не обязан, но инстинкты или кусок помятой четырёхкамерной мышцы вопит что-то между «он свой» и «спаси». И у Чифую вроде как выбора не остается.        Но Ито легко и беззаботно бросает через плечо с нахальной улыбкой:        — Не лезь, Уно. Я сам.       И этого оказывается достаточно, чтобы заставить Мацуно остановиться.       Уно звучит по-детски и глупо. И вторя ему хочется надуть щёки и ногами затопать, чтобы вызвать на чужих губах кривую ухмылку. Дурацкое прозвище, брошенное вскользь, но нежно после первой банки пива в пылающее от волнения ухо. Личное, до странного интимное, принадлежащее только двоим и никому больше.       Никто не звал Чифую Уно. Никто, кроме Баджи.       Образ бросающегося с улыбкой в драку Кейске накладывается на вспыхнувшего азартом Джуничи и он такой отчетливый и яркий, что становится тошно. Нужно отвернуться, встряхнуть головой, прийти в себя, но, словно завороженный знакомыми-незнакомыми движениями, Мацуно молча наблюдает за развязавшейся дракой. Он вне кадра происходящей истории, в которой тюфяк — ха? — Джуничи не без урона, но побеждает.       — Эй, Мацуно! — довольно кричит пацан, вытягивая Чифую из прострации. — Лихо я их уделал, а?       Лицо Джуна в крови и при движении левой рукой он болезненно морщится, но глаза блестят так сытно, что становится даже завидно. Юноша смотрит на него пытливо, будто выискивая схожие черты с Баджи, но ничего не находит. Они друг на друга совсем не похожи.       — Лихо, — кивает он, когда на лицо Ито находит тень беспокойства. — Лихо.       Мацуно кажется: это конечная, он сходит с ума.

…

      Чифую чувствует наеб и виной тому Джуничи Ито, которого юноша избегает вот уже третьи сутки. Он не из ссыкливых и проблемы предпочитает решать по мере их поступления, но что-то здесь не так, что-то не сходится, как картинку паззла не складывай. Вариантов немного: либо у Мацуно в конец съезжает крыша, либо у Джуна на него скверные планы. Ведь не может быть так, чтобы кто-то при абсолютном внешнем расхождении был настолько похож на Баджи внутренне.       Расслабленная походка, сунув руки в карманы, словно знает наверняка, что всё внимание окружающих приковано к нему одному. Это осознание собственной привлекательности и обаяния, просачивающиеся сквозь невзрачную оболочку. Кейске даже в школе невольно приковывал к себе взгляды, стоило только на мгновение выбраться из образа порядочного студента, на котором настаивала матушка.       Дерзкая ухмылка на тонких губах при разговоре в людных местах и более мягкая, когда они поздним вечером остаются с Чифую одни. То, как Джун высокомерно цокает, когда что-то его не устраивает, и тут же начинает смеяться, получив локтем в бок. Или его рука, тянущаяся ласково растрепать волосы Мацуно, но в последний момент отдернутая, потому что это странно и неправильно, они ведь с Ито друг другу никто.       И, может, Чифую не верит в судьбу, но в такие моменты хочет поверить в чудо.       Задумчиво выводя иероглифы 奇跡 в тетради по литературе вместо того, чтобы делать домашнее задание, юноша погружается так глубоко в себя, что не сразу слышит, как кто-то настойчиво бросает камни в окно. И без того разбитое настроение становится скверным. Пальцы крепче сжимают ручку, когда он решается посмотреть на засранца, решившего испортить чужое имущество, и по случаю запустить предмет канцелярии тому в лицо.       Запустить и правда хочется, правда, не в того, кто стоит внизу, а в себя. Для профилактики, чтобы не высовываться из окна раньше, чем понять, кто именно пытается до него достучаться.       Джуничи Ито, заметив светлую макушку, тут же сбрасывает мелкие камешки на землю и приветственно машет ладонью. Он улыбается, но улыбка эта неправильная и уж точно не искренняя.       — Разобьешь – будешь платить компенсацию, — это плохая идея – начинать разговор, но Мацуно вроде как хорош в делах, в которых следует проебаться.       — Ты меня игнорируешь, — вот так прямо и без обид кричит Ито, даже не думая сгладить углы. — Нам надо поговорить.       — Чел, ты знаешь, что похож на сталкера? Это жутко.       — Я всё объясню, — плечи Джуна сутулины, взгляд потухший; из него будто высосали все соки, и юноша очень надеется, что это не хорошо отрепетированная роль. — Пожалуйста, Чифую.       Сомнения длятся недолго. Если у Ито есть секреты, значит, проблема все-таки не в голове Мацуно, не в его помешательстве на мёртвом друге. Однако должного облегчения это не приносит: поведение нового знакомого всё ещё кажется странным. И юноша не знает, что страшнее: пускать возможно неадекватного человека в свою квартиру или то, какой он, Чифую, глупый.       У Пик Джея в отличие от хозяина совершенно иные взгляды на происходящее. Стоит Джуниче пройти в комнату, как он сразу же ласково начинает тереться о его ноги. Вот ведь предатель: обычно к незнакомцам вечно линяющий комок шерсти совершенно равнодушен. Ито присаживается на корточки и ласково чешет кота за ухом, мягко оглаживает бока и спинку, шепчет едва слышно, но так довольно: «Всё такой же красавец». Движения незатейливые, ласка оправдана, но Мацуно вдруг передергивает от нахлынувших воспоминаний.       Присутствие Джуна здесь ощущается до странного правильным и неправильным одновременно. Чифую начинает нервничать и неосознанно царапает ногтями предплечья.       — Говори давай, чего ты там хотел, — мальчишка резок, но если его пришли водить за нос, то он не позволит.       Джуничи нежно щелкает кота по носу и шумно вздыхает. Его выражение лица печально, и он больше не пытается улыбаться, перестаёт играть в игру «мы в порядке».       — То, что я скажу, покажется невозможным, — видно, как Ито надеется не напортачить, старательно подбирая слова. — Я бы и сам себе не поверил, если честно.       — Не тяни кота за яйца!       — Ладно-ладно! — пару секунд мнется, собирается с духом. — В общем, я – Баджи. Та-да. Я жив, Чифую, — на одном дыхании выпаливает он и смотрит, смотрит на Мацуно с такой надеждой, словно если тот ему не поверит, то всему настанет конец. — Я очнулся в больнице и вообще ничего не понял, потом вспомнил и решил, что повезло. Я-       Договорить — Баджи, Джуничи или как-его-чёрт-возьми-там? — не успевает. Смех Мацуно поначалу едва слышный начинает звучать всё громче и громче, пока не превращается то ли в вой, то ли в истерику.       — Баджи? Ты – Баджи? — хохочет он так громко, что легким в грудной клетке вдруг становится тесно.       Когда Кейске умер, Чифую не плакал. Когда тело его лучшего друга превращалось в пепел, он не мог проронить ни звука; крик намертво застрял в его глотке. Боль сковала так крепко, что лишила чувств и эмоций, превратив в пустоту, бездушную куклу. И как нелепо теперь, по прошествии стольких недель, чувствовать, как щеки заливают тёплые слезы.       Дыхание перехватывает и вдруг дышать становится нечем. Вселенная схлопывается до размеров мизерной точки, затерявшейся в глазах Баджи-Ито, и остается только она — боль.       Мацуно барахтается в ней беспомощно, как котенок, которого топят. И эта агония — война внутри него, в которой никогда не будет ни победителей, ни побежденных. Она ослепляет, затмевая собой весь внешний мир. И юноша хочет ногтями разодрать свое нутро, переломать ребра, чтобы только физическая боль затмила боль внутри.       — Чифую, эй, Чифую! — слова Джуничи доносятся словно сквозь плотный слой ваты. Перед глазами плывет, и в какой-то момент, словно в насмешку, юноша видит перед собой обеспокоенное лицо Кейске, — того Кейске, который умер во время Кровавого Хэллоуина, — а затем юноша неожиданно чувствует прикосновение чужих губ к своим, и мыльный пузырь, изолирующий его от целого мира, лопается.       И пока Мацуно по осколкам собирает себя заново, всё, о чем он может думать: ладонь на его щеке мягкая и теплая. Она принадлежит живому человеку, тихо выжидающему, когда юноша придет в себя.       Осознание сказанного Джуничи происходит постепенно и, хотя теперь воспринимается куда спокойнее, всё ещё кажется странным, полным изъянов. Чифую не знает, как правильно реагировать. Радоваться? Обвинить в обмане и выставить из дома? Но кто стал бы шутить вот так грубо.       — У тебя дурацкие шутки, — хрипит Чифую, не поднимая взгляд на человека напротив. Только сейчас замечает, что траектория их местонахождения успела смениться на вертикальную: забыл, как во время внезапного панического приступа резко подкосились ослабшие ноги.       — Я не шучу, Уно. Это правда я, — пальцы этого Баджи, стирающие подсыхающие дорожки слёз, нежные, не тронутые грубостью драк, если не считать ту недавнюю стычку в Йокогаме. — Помнишь, ты собирался стать пилотом и без билета возить меня в Африку, чтобы посмотреть на тигров? Мы хотели забрать одного с собой, но поняли, что ему будет неудобно, поэтому заведем кота. А через месяц ты нашел Пик Джея, — услышав свою кличку, кот дергает ухом и с любопытством разглядывает их из своего лежака, тем самым вызывая у Чифую улыбку. — А ещё наверху, на чердаке, наш тайник, в который с двенадцати откладываем деньги. Правда, ха, денег там вообще не осталось, зато куча всякой мелочевки и глупых фоток. А ту дурацкую, которая с моего дня рождения, ты забрал.       — Ничего она не глупая. И эй, я не забирал, — тихо фыркает Мацуно.       — Спорим, она лежит под твоей подушкой.        — Завались, Баджи.       От произнесённого вслух имени во рту становится горько, будто все это время оно находилось под запретом. И вот теперь говорить его так просто кажется странным, отчасти неправильным.       На то, чтобы оторвать взгляд от пола и посмотреть Джуничи-Баджи в глаза требуется время и немало мужества. Когда Чифую всё-таки собирается с духом, он мягко отстраняет чужую ладонь и выпрямляется.       Темные глаза утратившие золотой отблеск, но смотрящие с той же странной, неясной нежностью. Тонкие, сухие губы, складывающиеся в незнакомую ухмылку, потому что острых, будто специально заточенных клыков больше не видно. Светлая, чистая кожа без шрамов, с примостившимися то тут, то там родинками, о которых Мацуно совсем ничего не знает. Короткие светло-русые волосы, никогда не видавшие ни краски, ни лака.       — Пиздец какой-то, — резюмирует Чифую, касаясь пальцами едва отросших завитков у висков.       — Волосы? Не то слово. Выгляжу, как придурок, — улыбка на губах Баджи несмелая, почти робкая; так странно. — Я, когда проснулся в больнице, думал, мне нереально фортануло. А потом увидел себя в зеркале и чуть коньки не отбросил.       — Почему ты пришел ко мне? — Мацуно хочет верить в чудо, но ему важно, почему из всех мест Баджи пришел к нему.       — Это и мой дом вообще-то.       — А, — это глупо, здесь и правда дома Кейске, его мать в соседней квартире в конце концов, но скрыть разочарование всё равно не выходит.       — Ты такой глупый, Уно, — хмыкает парень и в привычной манере треплет юношу по волосам. — К кому ещё я мог пойти?       Непонимание, тревога и отчаяние смешиваются в коктейль из усталости. Чифую чувствует себя потерянным и ослабленным, но тепло чужой руки делает ее немного терпимее. Происходящее всё ещё похоже на сюр, затянувшийся сон, но натянутая в груди тетива утраты будто бы ослабевает.       — Мне кажется, я ебанулся, — честно признается Мацуно.       — Тогда ебанулись мы оба. Не знаю, как вся эта херня сработала, но я рад быть живым.       Может, завтра Мацуно проснется, и всё происходящее окажется грезой, пустой мечтой, навеянной тоской по человеку, которого он любит. Может, в силу своей наивности юноша позволил какому-то чудаку обвести себя вокруг пальца и вскоре это еще аукнется. Сотни «может» против Уно, грозного «Гризли», будущего, которое у них с Баджи отняли и теплой ладони, согревающей лучше любого воспоминания.       Чифую не просит остаться прямо. Он говорит:       — У меня есть пиво. Часть твоих вещей в верхнем ящике.       И лицо Кейске светлеет.