Казнь Королей

Человечество никогда не познает настоящий праведный гнев тех, чьи земли они гнобили. Чьи крылья они обрывали, в чьи глотки вонзали мечи и кинжалы. Они ничего не знали до тех пор, пока их король не отдал один единственный приказ, способный наконец разрешить кровопролитную войну. Закончить её для всего человечества, как считали придворные советники. Закончить её для королевства, как считал простой люд. Закончить её для всех — как считал король. Варвара вели к главной площади, к самому сердцу города, где некогда был воздвигнут дворец, чьи жители были призваны охранять его. Толпа молчит, только смотрит на то, как по ступеням ведут гордо вскинувшего голову Варвара, Короля всех драконов. Нареченного сильного война, самого могущественного врага людей, ведущего за собой всех существующих на материке драконов. Его боялся каждый, любой боялся сунуть нос из избы, когда над городом появлялись тени исполинов, а от каменных стен отражался драконий рёв. Только ставни гремели, матери прятали головы своих чад, ждали появления Бакуго Катсуки в своей деревне, как леденящей дух легенды. Варвар боролся с знатью, никогда не убивал невинных, однако, страха это не убавляло, и красный, кровавого цвета плащ, развевающийся на ветру, означал лишь погибель. Его руки заломленны за спиной, запястья режут кандалы, а по земле волочится толстая цепь. Драконьего короля заковали, как псину, перерезали любой путь к освобождению, но знали бы жалкие люди, что Бакуго никогда не боялся смерти. Его голова гордо вскинута вверх, на губах сияет ухмылка, он бесстрашно сверкает глазами и скалит клыки собственному палачу, смотрит прямо в лицо своей смерти. Им не сломать его, не таким путем. До этого молчавшая толпа вдруг начинает гудеть, кричать, словно все они, как голодные псы, вдруг увидали здоровый шматок свежего мяса. В сторону Варвара летят проклятия, оскорбления, его винят во всех минувших бедах, в каждой смерти в королевстве, желают тому сгореть заживо в самом аду. Плещут ядом, словно "блядские змеи". — Голову с плеч драконьему королю! Гореть в аду грязному Варвару! — а у него на губах лишь ухмылка. Каждый шаг Катсуки сопровождается ударом деревянных рукоятей рыцарского оружия о чистый камень перед самым замком. Какая честь; Король сплевывает прямо под ноги палачам, оскалившись, за что даже не получает тычка в спину: его боятся, как трусливые кролики, и даже не скрывают этого. Стоит метнуть яростный взгляд алых глаз на толпу, кто-то обязательно затихнет, скрывшись за спинами своего соседа — мерзость. Бакуго претит чужой страх, чужое презрение, однако он знает, что не умрёт, пока не покажется их король. Пока не махнёт своей ледяной рукой, откинув манжет, пока не сверкнет ледяным взглядом прямо Варвару в лицо. — Именем Его Величества, Спасителя и Хранителя жизней наших! — стук не смолкает, а Бакуго разворачивают спиной к толпе, заставляя склонить корпус, поклониться их королю. Его голова до конца будет вздернута: он видит, как на балкон поднимается статная фигура в дорогом камзоле, как блестят ледяные глаза в темноте коридора, как рядом с ним проплывают силуэты советников. Продолжитель треклятого рода, коему наконец удалось поймать Короля Варваров, даже не смотрит вниз, укладывая свою изящную кисть на рукоять меча. Гордый. Холодный. Непоколебимый. Наконец алый, дикий взор встречается с ним. Наконец Варвар смотрит прямо в глаза своей настоящей смерти, а не чертовому приспешнику, наконец ухмыляется прямо в лицо младшему Тодороки, чей взгляд едва секунду назад упал на смертника. — Да решится же судьба врага нашего, Короля Варваров и Драконьего рода! В гетерохромии нет отражения тех лесных ветвей, что били Катсуки в лицо, пока он мчался к той самой поляне, чтобы найти там поющего эльфийскую песнь принца. Странный язык, так сладко переминающийся на языке, тонких губах, к которым непременно хотелось прикоснуться огрубевшими пальцами. Солнце мягко обрамляло светлую сторону волос, стекая вниз по шее своим золотым светом, пока из уст доносилась песня, слов которой Бакуго попросту не различал, но по-прежнему приходил и слушал, как завороженный. Шото казался приманкой, лесной принцессой, или даже русалкой, манившей своим голосом и едва уловимой улыбкой. Однажды варвар запел вместе с ним, выучив не трудный набор звуков, ведь слушал те, диким зверем притаившись на верхушке дерева не один день. Варварский голос в разы грубее нежного голоса его принцессы в камзоле, мягко перекатывающей стебли цветов у себя меж пальцев. Спустя время, один такой оказался в колючих волосах, когда Тодороки с лёгкой улыбкой подпустил ближе. Дал лечь на грудь, чтобы слушать, как бьётся королевское сердце, пока из уст слышны переливы уже не такого странного слуху языка. Пепельные волосы скользили меж пальцев не хуже цветов, а губы оказалось ещё приятнее касаться своими. Катсуки до сих пор слышит эльфийский где-то в глубине истерзанной душ , но не обращает никакого внимания, глядя в холодные глаза с несомненной и твёрдой яростью. Его предали, а такое Варваром не прощается никогда. Лёгкая рука вдруг поднимается вверх, — он замечает краем глаза, ведь все ещё не сводит их с холодной гетерохромии, — и опускается вниз, стоит толпе за спиной вдруг умолкнуть. Шото не говорит ни слова, только кивает палачам, поднимая подбородок выше: даже так умудряется бросать Бакуго вызов, кажется, последний в его чертовой жизни. В гетерохромной голове навек отпечается клыкастая ухмылка, которую Катсуки дарит королю перед тем, как лечь головой на старый, гниющий пень. Толпа вновь ревёт, требует смерти, а Варвар вдруг открывает рот — его голос не сковать никакими цепями. — Трусы, — тихо проговаривает, почти одними губами, сжимая кулаки сильнее, до скрипа кожи. Свет солнца вдруг гаснет: над головами беснующейся толпы появляются драконы, коршунами кружа над дворцовой площадью и заполняя своими силуэтами небо. Слышны крики женщин и яростные возгласы бравых мужчин; дети плачут пуще прежнего. Надвигается страх, а драконов становится все больше с каждой секундой, с каждой каплей пота, упавшей с лица их Короля от жаркого солнца и дыхания парящих драконов. Они пришли на зов, пришли, учуяв, как их владыка злится, как закипает в нем ярость и желание мести, как не была сломлена его гордость. Целая сотня, а то и больше крылатых исполинов кружат над домами, накрыв город теменью, пока в глазах Тодороки все же мелькает сомнение. Страх. Неуверенность. Кровь в жилах кипит сильнее от одной мысли об этом: Бакуго выжидает, прислушивается, когда наконец услышит звон металла. Красного цвета дракон вдруг пикирует, проносясь прямо над толпой, устрашающе щелкает клыкастой пастью рядом с палачом, но не трогает: знает, что Бакуго не одобрит. У него иной план, который не сбить даже шумящей изо всех сил толпе. Страх в их венах сменяется ненавистью, и по площади вдруг проходится клич, что решают подхватить абсолютно все "Убейте Короля Варваров! Убейте их владыку!", но никто не думает о последствиях. Катсуки ухмыляется, и кричит, что есть сил, не стирая ухмылки с лица: — Отомстите! Умру я, не умрет моя воля! Вечно моё слово, так исполните же приказ! — слышно прямо над ухом, как палач заносит оружие над головой. — Уничтожте все, что сможете увидеть, сотрите их с лица земли! До тла! Последнее слово гремит настоящим громом, толпа затихает, ровно так же, как и дыхание Короля Драконов. Его голова катится по хлипкой платформе, падает прямо на камни внизу, в ноги всем тем, кто просил его смерти. Гордость Варвара не сломлена, а его последнему слову драконы внемлют, как последнему издыханию их предводителя; они готовы изжарить себе лёгкие, пока не сожгут этот город и замок до тла. Стоит первой капле крови стечь на землю, как вся сотня огромных исполинов пикирует вниз, распаляя свое пламя на каждый дом, каждого человека здесь. Под крики и стоны умирающих уже не спастись никому. Даже принцу, бесстрашно спустившемуся к подпаленной голове Варвара: он сгорает с ней на руках, от пламени ярко алого дракона.