Мы в ответе за тех, кого приручили

***

Они не совсем друзья детства, да и не то чтобы друзья в принципе. Так, старые знакомые, пожимающие друг другу руки при случайной встрече в школьном коридоре, самостоятельно, впрочем, этой встречи не ищущие никогда. У Дазая своя компания, свои друзья и интересы, у Чуи — свои. Они учатся в разных классах, раз в неделю видятся на совместных уроках физкультуры и редко сталкиваются в магазине — одном из двух крупных в квартале. Чуя втюривается, потому что он подросток, потому что гормоны, потому что у Дазая тонкие запястья, синяки на коленях и еще хер-знает-почему — объяснения этому нет и не предвидится. По крайней мере, пока Дазай будет попадаться ему на глаза — три года. Три невыносимых года в старшей школе. Чуе кажется, что справиться с этим почти возможно — особенно если найти себе девушку, остричь длинные рыжие локоны и принимать равнодушно-брезгливый вид всякий раз, когда Дазай появляется в поле его зрения. Что он и делает. В горле почти першит, пока огненные густые пряди с противным звуком исчезают в широком бездонном сливе, но Чуя помнит, что плакать — удел девчонок, даже если никто не видит, и сохраняет отстранённый вид, пусть красоваться удается только перед зеркалом. В конце концов, в каком-то смысле тоже тренировка. С девушкой сложнее — Чуя вспоминает, что не вышел ростом. Позже, поправляя перед школьным зеркалом кривую, непривычно короткую прическу, решает, что, в общем и целом, вышел лицом, ударной силой небольших кулаков и чувством стиля. Поправляет шляпу и улыбается непривычно-маскулинному отражению. Дазай отражается позади него и приветственно улыбается. Чуя корчит рожицу, сухо здоровается и делает вид, что его совсем не тянет лизнуть чужую ключицу — даже опыта ради. Время летит странно быстро. Его девушка пахнет ванилью и персиками — это единственное, что Чуя помнит, возвращаясь домой после вечерних прогулок и целомудренных поцелуев в парке — ее имя стирается до новой встречи. Из головы не выходит Дазай, и Чуя ненавидит персики. И себя заодно. О времена, о нравы — узнай кто-нибудь, о чем — о ком — Чуя думает, принимая короткий горячий душ (такой горячий, что пар заполняет просторную душевую кабину почти полностью, сгущаясь до плотного тумана) — ему не жить. Возможно, в буквальном смысле — его одноклассники довольно туго соображают, когда дело доходит до чего-то, кроме вагины и сисек. Они называют сиськи буферами, и вагину — киской, как будто это должно звучать более сексуально. Чую от этого тошнит почти так же сильно, как от пива. Интересно, то, что он не пьет дешевое пойло, похожее на бобриную мочу — тоже признак гейства? Он встречает Дазая с полупустой продуктовой корзиной, когда приходит в супермаркет за замороженной пиццей — это единственная вещь, которой можно питаться годами. Потому что вкусная и стоит три с лишним бакса за упаковку — это ли не счастье. Дазай улыбается, кивает и сшибает с полки прямо в корзину упаковку обезжиренного творога. Чуя вспоминает вкус обезжиренного творога на языке — бумага с примесью бумаги — и его передергивает. Ответная улыбка выходит натянутой и какой-то не совсем настоящей, как будто Чуя совсем не рад его видеть. Чуя рад, вообще-то, так сильно, что пальцы случайно мнут плоскую холодную коробку с пиццей, покрытую мелкими капельками конденсата. Дазаю об этом, понятное дело, знать не полагается. Чуя успевает взять себя в руки, пока они идут к кассе. — Как дела? — Дазай внимательно наблюдает, как пробивают его упаковку апельсинового сока. — Ты какой-то безжизненный в последнее время. А, кстати, — он провожает глазами шоколадный пончик, с целлофановым шуршанием скользящий по ленте. — Как там Кэти? — Кто такая Кэти? — Чуя силком приводит себя в чувство и выдает первое, что приходит на ум — еще и потому что, кажется, правда понятия не имеет, о ком Дазай говорит. Впрочем, ему хватает двух секунд, чтобы понять, что он проебался, и равномерно залиться краской. — Ой. — Тебе надо выспаться, — фыркает Дазай и прикладывает карточку к загоревшемуся терминалу. — Надо же: забыть имя собственной девушки. Достойно уважения, — он хихикает, хлопает Чую по плечу и исчезает в гостеприимно раскрывшихся дверях, не забыв прихватить маленький пластиковый пакет, сквозь который отчетливо проглядывается обезжиренный творог. — Наличными, — говорит Чуя кассиру и разменивает десятидолларовую купюру, ухватившись за упаковку с пиццей, как за соломинку посреди океана. Плечо, до сих пор хранящее отблески случайного прикосновения, немного чешется. Чуя дома долго трет его мужским гелем для душа с противным кислым запахом — не помогает. Кэти звонит, пока он доедает третий кусок пиццы, и приглашает в кино на боевик — что-то про войну, накачанных мужиков и голых женщин. Ее голос через телефонный провод кажется слишком писклявым — противным. Чуя думает о голых женщинах, давится пиццей и говорит, что слишком устал. Молчит в трубку секунд пятнадцать, думая, что нужно что-то сказать, и случайно приглашает Кэти к себе. Она смеется и соглашается. Его первый в жизни секс не приносит ничего, кроме измазанной простыни и довольного лица Кэти — такое себе утешение. Она долго обнимает его на прощание и глубоко целует, пальцем обводя ярко-синий засос на шее. Чуя думает, что если бы этот засос оставил Дазай — ему бы, возможно, не хотелось замотаться шарфом по уши. Квартира провоняла персиками и спермой. Он закидывает измаранную простынь в стиральную машину, засыпает порошок — ровно половину ложечки — и ставит на какой-то из кучи режимов. Остывшая пицца по вкусу напоминает собачий корм. Чуя выкидывает ее вместо того, чтобы разогреть, и ложится спать, не почистив зубы. Засос замечают, потому что Чуя и не пытается его скрыть — ему на руку еще один пенни в копилку репутации гетеросексуального рыжего очаровашки с тяжелыми кулаками. Кэти ходит с гордо поднятой головой и расстегнутой на три верхние пуговицы рубашкой, демонстрируя бордовую отметину на ключице — Чуе впору собой гордиться. Дазай встречается с ним взглядом и улыбается еще дружелюбнее, чем обычно — Чую от себя тошнит. В столовой Дазай случайно оказывается через стул от него, с завидно черепашьей скоростью поглощающий картошку. Картошки в его тарелке почти не становится меньше, и она выглядит, как сбежавший от маньяка ребенок: кровь-кетчуп затапливает ее почти полностью. Чуя залипает на кровавое месиво и не замечает, как за столом остаются только они вдвоем, не считая жирного прыщавого фрика. Чуя не помнит, как его зовут — кажется, Дик. — Ты чего смотришь? — Дазай медленно подносит картошку ко рту, не сводя с него внимательно-изучающего взгляда. — Голодный? Чуя моргает, утыкается глазами в свою, почти полную тарелку и отрицательно качает рыжим ежиком волос — нет. Дазай пожимает плечами и продолжает есть (размазывать по тарелке кетчуп размокшей остывшей картошкой). — Так ты любишь обезжиренный творог? — Чуя спрашивает совсем уж невпопад, только чтобы не молчать — уходить от Дазая не хочется. Дазай отрывается от своей размазни и поднимает на него ошеломленный взгляд. Проходит секунд пять, они молча пялятся друг на друга, а потом Дазай разражается звонким хохотом. Дик (Чуя решает называть его так — по крайней мере, ему подходит) вздрагивает и сваливает вперевалочку, подхватывая пустой поднос. Чуя чувствует облегчение и легкий зуд на месте бордово-фиолетового засоса. — Увидимся, — Дазай перестает смеяться и рывком поднимается со стула, кивая на круглые настенные часы. Время урока. — Чуя. Неплохая прическа — похож на Зака Снайдера. И исчезает в толпе учеников, довольный глупой шуткой. Чуя проводит ладонью по волосам. Длинные шли ему больше.

***

Кэти затаскивает его в подсобную комнату перед физкультурой и лезет целоваться. Чуя послушно пихает ей в рот язык и позволяет раздвинуть коленом бедра. У Кэти маленькая, почти плоская грудь, и Чуя благодарен ей хотя бы за это — он ненавидит большие сиськи. Кэти сама по себе маленькая — понятное дело, Чуя и сам такой себе великан — хрупкая, но с характером. Чуя отстраненно лапает ее задницу через короткую замшевую юбку и только это помогает ему возбудиться ровно настолько, чтобы Кэти довольно улыбнулась и опустилась на колени, чтобы потереться щекой о его член. Чуя вздыхает и зарывается пальцами в темные, коротко остриженные волосы, чуть вьющиеся на концах. Он думает, будет ли Дазай на физкультуре, пока Кэти отсасывает ему, вытирая засраный пол своими острыми бледными коленками. Минет нравится ему больше, чем секс, хотя бы потому что он не видит ее лица. По крайней мере, он успевает кончить до того, как ему станет противно. Кэти поднимает голову и, убедившись, что он смотрит, глотает сперму, морщится и улыбается, довольная собой. Чуя улыбается в ответ и помогает ей подняться. У него не получается избежать поцелуя — от вкуса собственной спермы становится мерзко. Дазаю не идет физкультурная форма — он худой и высокий, особенно для Чуи, и в огромных футболках смотрится почти нелепо — как будто вот-вот утонет. Шорты он не носит никогда, а тренировочные штаны на нем висят, как на палке — Чуя не понимает его привычку покупать спортивные вещи на два размера больше. Хотя Дазай делал так всегда, сколько Чуя его помнил, и теперь сложно представить его в чем-то другом. Чуя и не пытается — его вполне устраивает и такой Дазай тоже — взлохмаченный и мокрый после короткого кросса. Чуя не понимает, как можно уставать так быстро — они не пробежали даже пяти кругов. Кэти косится на него из дальнего угла и криво подмигивает. Чуя инстинктивно касается уже едва заметного засоса на шее и сухо улыбается в ответ. — Помираю, — Дазай с шумом падает на лавочку рядом с Чуей, не рассчитав место, и случайно ударяется костлявой задницей о его бедра. — Ой. Прости, — он устало отклоняется назад, упираясь лохматыми влажными волосами в плохо выкрашенную стену спортивного зала. — Я случайно тебя задавил. — Я заметил, — Чуя поворачивается к нему и легко пихает в бок локтем. Не ради мести — больше чтобы просто коснуться чужого горячего тела. — Осторожнее надо быть, тупица. — Сам такой, — Дазай фыркает и упирается локтями в колени, устраивая подбородок на ладони. Смотрит на Чую, в кои-то веки, снизу вверх, опустив пушистые ресницы. Чуя вспоминает про засос на шее и мысленно вздыхает с облегчением: что бы он не делал, как бы себя не вел — в домике, спасибо Кэти. Он позволяет себе коротко коснуться левым коленом бедра Дазая, спихнув все это на досадную случайность. Они сидят так близко, что, при желании, он мог бы и не убирать ногу — так невинно это выглядит со всех ракурсов. Кэти подсаживается к нему с другой стороны вместе с какой-то длинной блондинкой и обвивает рукой. Ее бледные тонкие бедра почти полностью открыты чересчур короткими шортами — не будь Чуе все равно, он бы попросил ее переодеться. На ее плоской груди короткий спортивный топ не смотрится вульгарно — это плюс. Чуе не очень хочется, чтобы его девушку считали шлюхой — пусть даже, по большому счету, ему плевать. — Привет, сладкий, — она мокро чмокает его в щеку перемазанными блеском губами. Чуя сдерживается изо всех сил, чтобы не сморщиться. — Давно не виделись. Чуя вспоминает недавний отсос и делает довольно-смущенное лицо, чтобы Кэти считала, что он чувствует себя счастливчиком. Блондинка напоминает о себе тихим приветствием. Дазай, до этого момента молчавший, машет девушкам рукой. — Дазай, кстати говоря, — Кэти нагибается к нему через ноги Чуи и тянет к себе за безразмерную футболку. Дазай рефлекторно подается навстречу и теряет равновесие, неловко ложась торсом на Чую. Чуя делает вид, что ему все равно, пока чужие бледные пальцы елозят по его бедрам. — У меня к тебе дело, — Кэти как будто не замечает казуса, продолжая распинаться. — Ты знаешь Эйми? Эйми — очевидно, блондинка, которую привела Кэти — заливается румянцем. Дазай не успевает ответить — их прерывает противный свист и громкие укоры от учителя. Чуя ждет, пока Дазай встанет с него, и поднимается следом. Ноги остаются ватными до конца занятия. Вскоре они идут на двойное свидание: Чуя с Кэти, Дазай — с Эйми. Она оказалась довольно приятной и молчаливой — самое главное в девушке, как считает Чуя. Она одевается не так откровенно, как Кэти — наверное, потому что чуть выше и полнее — пышнее, каждый день наносит макияж, и потому выглядит даже старше семнадцати. Чуе не нравится ее внешность и формы, но это, наверное, из-за собственного невысокого роста. Хотя она и с Дазаем смотрятся немного нелепо — он выше, но гораздо худее. Если Чуя сможет поднять Кэти на руки, то Дазай Эйми — вряд ли. Дазай с Чуей садятся на одно кресло напротив девушек и изредка соприкасаются коленями. Чуя наблюдает, с каким равнодушием Дазай смотрит на Эйми и на ее грудь, не скрытую даже почти совсем незаметным вырезом, и почти не ревнует. Кэти рассказывает про Эйми, потому что сама Эйми, кажется, стесняется, параллельно запихивая в рот палочки с рисом. Это выглядит немного неэстетично, но Чуе все равно — он пялится в меню и изредка — на Дазая. Слова Кэти почти пролетают мимо ушей. Чуя с Дазаем в один голос заказывают рис с овощами, когда Эйми приносят ее суп, и это почти смешно. Дазай, кажется, тоже так думает — улыбается Чуе и подмигивает. У него это получается куда лучше, чем у Кэти — даже странно. Чуя старается не смущаться. Дазай и Чуя делят пополам счет за четверых, и Кэти со смехом называет их джентльменами. Дазай шутит в ответ и предлагает девушкам прогуляться всей компанией. Кэти отказывается наотрез, заявляя, что умрет, если сегодня же не подберет себе платье на Хэллоуин, и утаскивает Эйми за собой в один из шумящих по соседству торговых центров. — Женщины, — Дазай вздыхает и провожает исчезнувших в ночи девушек равнодушным взглядом, почти сразу оборачиваясь к Чуе. — Ты-то сам не хочешь проветриться? Погода сегодня, — он поднимает вверх тонкие руки, и сквозь бледную кожу просвечиваются голубоватые вены. — Чудесная. Чуя пожимает плечами и соглашается. Это первый раз, когда они с Дазаем идут куда-то вдвоем, и Чуя наслаждается каждой секундой. В парке уже стемнело и сотни ярких гирлянд загораются тут и там, раскрашивая скучные сумерки. Они покупают кофе и болтают, постепенно отдаляются от шумных центральных аллей, оказываясь вдвоем посреди лесопарка. Чуя разрешает себе минуту на то, чтобы считать эту неловкую неожиданную встречу свиданием, и запускает в голове невидимый таймер: шестьдесят секунд; — Ты уже спал с Кэти? — Дазай, кажется, не считает свой вопрос неловким, и безразлично размешивает длинной деревянной палочкой сахар в стаканчике. — Ставлю на то, что да. пятьдесят секунд; — Спал, — Чуя равнодушно пожимает плечами и не думает отнекиваться. Он наблюдает за крошечным водоворотом, который создал Дазай в своем стаканчике. — Так заметно? сорок секунд; — Ну, — Дазай задумчиво глотает кофе, не вытаскивая палочку. — Она похожа на сытого кота, знаешь. Так обычно девушки и выглядят, когда их регулярно… ну… — он не продолжает, зная, что Чуя и так прекрасно понял. тридцать секунд; — Я не хотел так рано, — Чуя решает, что раз уж они все равно заговорили об этом — нет смысла корчить из себя мачо, и тоже глотает кофе. Кислый. — Но она настояла. двадцать секунд; — Я, наверное, начну встречаться с Эйми, — замечает Дазай, доканчивая кофе в пару глотков. Чуя давится своим и прыскает на влажную к вечеру траву. Дазай продолжает, будто бы не замечая. — Хотя она мне не нравится. Слишком… женственная. десять секунд; — Что ты имеешь в виду, — переспрашивает Чуя. Пустой стаканчик печально хрустит в крепко сжатой ладони. — Это же типа… хорошо. Когда девушка с формами или… ну. — Баранки гну. пять секунд; — Моя бы воля — не встречался бы ни с кем, — Дазай дергает головой, отгоняя от себя комара. — Пока человек, который мне нравится, уже занят. три секунды; — И кто, — Чуя не подает вида, хотя внутри странно замирают все органы, кажется, включая сердце. — Тебе нравится? одна секунда. Дазай не отвечает.

***

— Тебе нравится? — комната Кэти, слишком большая для нее одной, сплошь уставлена шкафами, тумбочками и бюро. Чуя искренне не понимает, зачем вообще может понадобиться такое количество мебели. Кэти вертится перед зеркалом в купленной недавно черной юбке. — Это не к Хэллоуину, наряд к нему — сюрприз, — она подмигивает и поворачивается к Чуе лицом. На ней нет ничего, кроме юбки, и маленькая голая грудь смотрится почти красиво. — Но я решила, что жить без этой юбки не смогу. — Красиво, — Чуя делает вид, что ему не все равно, и смотрит на ее грудь, потому что больше некуда. — Мне нравится, не слишком короткая. — Ну я же знаю, что ты будешь ревновать, — Кэти улыбается и поправляет встрепанные волосы. Ее грудь колышется от резкого движения и у Чуи это вызывает странное отвращение. — Стараюсь выбирать вещи подлиннее. Чуя благодарно кивает и сваливает в туалет, кинув напоследок слова благодарности. Приступ тошноты не проходит, и он прилагает все силы, чтобы не сблевануть в чужую раковину. Голова немного кружится, и Чуя чувствует каплю пота, скользнувшую вниз с виска. Ощущение странное. Кэти барабанит в дверь и взволнованно интересуется его состоянием. Чуя не отвечает — в голове слишком пусто, чтобы думать. Дазай, почему-то, не выходит из головы, даже пока он сплевывает в раковину слюни. Это кажется немного странным, но, впрочем, ничего удивительного — за два года Дазай поселился у него в трещащей башке. Хэллоуин подступает незаметно вместе с тыквой, которую Чуя ненавидит, и детьми, разгуливающими повсюду с видом, будто бы Хэллоуин был создан в честь них и их дерьмовых костюмов. Чуя ненавидит детей почти так же сильно, как тыкву, и вместо ощущения праздника внутри только фантомная гниль. Школа устраивает что-то вроде бала-маскарада, хотя все, кажется, даже учителя, понимают, что куча почти совершеннолетних испорченных подростков в одном большом помещении равноценна самому вонючему притону в штате. Чуя планирует напиться, пока покупает самую простую черную маску за шесть долларов, и на душе становится чуть легче. Кэти выглядит хорошо — он признает это, хотя всю жизнь был полным ничтожеством в умении определять красоту женского одеяния. На ней короткое черное платье с бордовыми вставками и такая же маска — Кэти в таком прикиде смахивает на средневековую ведьму. Они приходят парой, и смотрятся гармонично только потому, что Чуя не изменяет выверенным годами традициям и просто приходит в черной рубашке и таких же черных брюках — классика всегда в моде. Дазай и Эйми тоже приходят парой — они встречаются четыре месяца и, кажется, обоим на этот факт все равно. Эйми одета в бордовое длинное платье — Чуе оно кажется слишком ярким — и каблук на ее туфлях чересчур большой. Она почти сравнивается ростом с Дазаем и оттого смотрится еще глупее. Дазай, кажется, даже заморачивается над костюмом — у него забинтованы запястья, выглядывающие из рукавов нарочито обрызганной красной краской — кровью — рубашки, и шея тоже. Чуя ловит себя на мысли, что ему идет, и старается не очень долго задерживать на нем взгляд. Чуя оттанцовывает с Кэти пару медленных танцев и становится у стойки с пуншем. Учителя настаивали на безалкогольном, но школьникам, очевидно, плевать на этот факт, и потому спиртом от большого сосуда несет за версту. — Привет, зануда-без-костюма, — Дазай хлопает его по плечу и Чуя вздрагивает от неожиданности. — Чего не танцуешь? — Не хочется, — он дергает плечами и берет недопитый пластиковый стаканчик с пуншем, второй по счету. — Я не очень люблю вечеринки, знаешь. Кэти попросила прийти, поэтому я здесь. — Ты скучный, — тянет Дазай. Он тоже явно не очень трезвый, и это выглядит мило. — Идем-ка, я покажу тебе кое-что очень прикольное. Прежде, чем кивнуть, Чуя кидает аккуратный взгляд в сторону танцпола — Кэти и Эйми отплясывают вдвоем нечто, отдаленно напоминающее танго — и лишь тогда позволяет утянуть себя к лестнице вниз. Дазай оказывается куда пьянее, чем казался сначала — он едва ходит и, спускаясь, то и дело опирается на стену. В конце концов, несколько ступенек спустя, Чуя настаивает на том, чтобы взять его за руку — на лестнице не очень светло и он действительно боится, что Дазай может навернуться. Чужая рука теплая и сухая — Чуя старается отложить этот момент в памяти навечно. Дазай подводит его к кладовке и толкает незапертую дверь — та отворяется с неслышным скрипом. — Ну и что ты хотел мне показать? — интересуется Чуя, пока Дазай нащупывает на стене выключатель. — Уверен, что оно здесь? И едва не орет от страха, как только загорается свет — прямо из глубины комнаты на него смотрит, улыбаясь всеми тридцатью двумя зубами, скелет во весь человеческий рост. — Круто правда? — Дазай улыбается широко-широко, и взмахивает рукой. Бинты, размотанные за вечер, красивой дугой провисают в воздухе. — Скелет. — Действительно, — Чуя смотрит на Дазая, повернув голову. Они стоят вдвоем, на этаж ниже основной вечеринки, и музыка кажется очень далекой. — Скелет. Дазай поворачивается к нему и они сталкиваются взглядами. Время тут же становится вязким. Музыка отдаляется еще дальше и Чуе кажется, что в повисшей между ними тишине его сердце бьется чересчур громко. Дазай моргает и подается к нему навстречу — целует жадно, так, что Чуя даже не успевает понять, что происходит. Они сталкиваются зубами от неожиданности, но Дазая это не останавливает — он цепляется пальцами за чужой воротник и продолжает напирать. Чуя отвечает почти сразу, окончательно уверившись, что все это — не больше, чем сон. Все, что происходит — несусветная глупость пополам с каким-то неземным счастьем и Чуе кажется, что еще немного — и он поверит в Бога. Чуда не случается. Дазай отстраняется так же резко и выглядит испуганным и протрезвевшим. В глазах от былого желания не осталось ничего — зрачки пустые настолько, что Чуя, при желании, может разглядеть в них свое отражение. Дазай ничего не говорит, но все написано на его лице — каждая буква ненависти к Чуе за то, что только что случилось, хотя он, в общем, даже не виноват. Чуя сбегает первым, чтобы спрятать выступившие слезы, и, пока несется по лестнице, молится, чтобы все это было глупым сном. Бога нет. Дазай не появляется в школе на следующий день. И через день, через два и через неделю — тоже. Чуя спрашивает у Эйми, знает ли она что-нибудь об этом. Та удивленно вскидывает тщательно уложенные брови: — Он еще давно говорил, что скоро переезжает в Нью-Йорк. Его отец нашел работу месяца четыре назад и жил там — искал жилье — а сейчас и Дазая с его матерью забрал. Вот так, внезапно, там что-то с квартирой сложилось и нужно было быстро. Он едва выпросил себе шанс сходить на Хэллоуин — попрощаться со всеми. А ты разве не знал? — она не издевается, и вправду выглядит пораженной. — Вы же дружите вроде как. — Не знал, — Чуя не чувствует ничего, кроме тянущей внизу живота обиды пополам с болью. — И надолго? Эйми хлопает накрашенными ресницами: — Навсегда. Бум.

***

Доктором быть тяжело — особенно хирургом, и Чуя понимает это еще на первом курсе. Но заканчивает университет, потому что больше идти некуда. И потому что у него, вроде как, неплохо получается. Настолько неплохо, что его, только выпустившего студента почти без опыта, с распростертыми объятиями принимают на стажировку в одну из лучших больниц их штата. Каким-то чудом. Чуя снимает квартиру и через несколько лет даже покупает машину — оказывается, хирургом можно зарабатывать достаточно, если знать свое дело. Ему тесно. В Нью-Йорк он сбегает почти внезапно — буквально за пару месяцев собирает вещи и находит место в одной из тысячи больниц. Зарплата ниже, чем была до этого, но это не сильно волнует Чую — на первое время сойдет и так. Клиника провожает его слезами, соплями и пожеланиями скорейшего возвращения — Чуя только ухмыляется, уничтожая прощальный шоколадный торт. Большой город встречает его жизнью, до этого момента незнакомой — бурлящей, шипящей и кипящей вокруг него без пауз и передышек. Он находит это интересным новым опытом, как и новую работу — меньше денег, больше стресса, но оно того стоит. Хотя бы потому что здесь работать гораздо интереснее. Количество успешно проведенных операций позволяет ему довольно скоро — буквально через пять лет — попытать удачи на пороге одной из лучших больниц Нью-Йорка. Зарплата там гораздо выше, но дело не совсем в ней. Чуе хочется стать лучшим из тех лучших, что пытаются устроиться туда — в нем горит азарт. Его принимают — вновь каким-то чудом — и вместо прощального шоколадного торта на старом месте он получает только презрительный взгляд главного врача и тихое «продался». «Идите нахер», — думает Чуя, пока пишет увольнительную. На душе хорошо. Работы здесь куда больше и оно того стоит. Чуя чувствует себя кем-то вроде ангела, пока получает благодарность от людей, чьи жизни спасает его скальпель, и это вроде наркотика. Лучше наркотика, пожалуй. Он становится узнаваемым в узких кругах, и кто-то впервые называет его руки золотыми. У него в жизни все хорошо, и одиночество, порой бьющееся где-то глубоко внутри, работа заполняет с лихвой. Чуе кажется, что так будет продолжаться вечно.

***

— Там чувака привезли, — дежурный врач ловит его прямо у выхода из операционной. Чуя едва успевает стащить с рук перчатки. — Сейчас помрет. Вены вскрыл, кровищи — море, честно тебе говорю. — Не моя специальность, — Чуя кидает быстрый взгляд на часы — три часа ночи. Предыдущая операция высосала из него все жизненные силы и ничего, кроме суток сна, не хочется совершенно. — И не моя смена. — Он же загнется, — девушка несильно бьет его по плечу. Чуя морщится — он даже не знает ее имени. — Пожалуйста, возьми! Там тебе дел на полчаса всего, клянусь! — Где все остальные? — Чуя мечтает кого-нибудь убить. — Я вам лошадь — пахать за всю больницу? Я на ногах с девяти утра, имейте, мать его, совесть. — Томпсон просил, чтобы ты взял, — имя главврача, обычно действующее, как сильный стимулятор, сейчас не вызывает ничего, кроме раздражения. — У нас сейчас какая-то идиотская ситуация — все заняты. Пожалуйста, Чуя! Премию обещали. — Какая к чертовой матери премия? — рявкает Чуя и швыряет кровавые перчатки в мусорку. — Я спать хочу! — Там человек умирает, — у девушки, явно еще стажера, в глазах стоят слезы. — Тебе совсем все равно? — Он же вены вскрыл, — равнодушно парирует Чуя. — Зачем обламывать счастье? И смотрит на дежурного врача. Спать хочется так сильно, что ноги почти не держат, и голова после трех изнурительных операций раскалывается на части. На то, чтобы согласиться, не остается никаких сил. — Подготовьте к операции, — Чуя прикрывает веки и ненавидит все вокруг себя. — И тащите сюда. А, — он окликает уже развернувшуюся девушку. — Сделай мне кофе, если не хочешь, чтоб я вырубился прямо во время операции. Двойной эспрессо. Та кивает и исчезает в пустом ночном коридоре. Чуя устало опускается на банкетку. Стажер явно не врала насчет моря крови — это Чуя видит, как только приближается к новоприбывшему, натягивая на стерильно чистые руки такие же стерильные перчатки. Вскрываясь, тот явно знал, что делать — порезы глубокие, ровно вдоль голубоватых вен, и случай не выглядит очень легким. Сейчас, понятное дело, кровь уже не идет — спасибо препаратам — но Чуя содрогается, представляя, какое зрелище представлял из себя этот человек до того, как попал на операционный стол. — Сколько крови потерял? — интересуется Чуя у ассистента, подхватывая необходимые инструменты. Холодный металл будто бы приводит в чувство. — Почти литр, — мигом отзывается парнишка. — Перелили столько же. Жуткий тип — надо же было так себя располосовать. — Ясно, — Чуя дергает плечами. — А теперь замолчи и, пожалуйста, никаких лишних звуков. То же самое относится ко всем присутствующим. Я не ангиолог и, тем более, не ангел-спаситель, так что ничего не обещаю. Вены, конечно, заштопать смогу, но имейте в виду: успех будет зависеть в том числе от тишины в операционной. Мне необходимо сосредоточиться. В тишине, мигом повисающей в светлой прохладной комнате, Чуя при желании может услышать, как бьется его собственное сердце. Хотя это неважно — сейчас он обязан не дать остановиться чужому.

***

Посмотреть на дело рук своих он приходит через несколько дней — больше потому, что таков порядок больницы, а не из собственного интереса. Человек, сейчас мирно существующий только благодаря его профессионализму, Чуе абсолютно до лампочки — через него таких прошло бесчестное количество, и безымянный суицидник остается в его памяти только щедро выплаченной премией и благодарностью Томпсона. В палате тихо, светло и чисто — запах лекарств такой сильный, что бьет в ноздри, как только Чуя открывает белоснежную дверь. Человек лежит, но не спит — пялится в потолок и что-то тихонько напевает себе под нос. Голос кажется смутно знакомым, но Чуя отгоняет воспоминания глубже, не желая марать руки прошлым. — Утречко, — он бесцеремонно нарушает покой пациента громким приветствием, и человек дергается от неожиданности. — Жизнь все еще дерьмо? — Привет, доктор, — Чуя морщится от того, насколько хорошо знакомым кажется давно забытый голос — чертовски знакомым. — Можно сказать и так. Теперь я, к тому же, полуинвалид, — он кивает на забинтованные запястья, покоящиеся поверх одеяла. — И кормят меня симпатичные медсестры с ложечки. — Сам виноват, — Чуя пожимает плечами и впервые за долгое время чувствует себя неловко посреди большой пустой палаты. — Думать надо было, прежде чем корчить из себя колбасу. А, и скажи спасибо, — он сует руки в карманы и поднимает к кромке волос рыжие брови. — Я тебя взял в три часа ночи. Так что еще раз попробуешь вскрыться — вздую. — Спасибо, — тихо раздается с кровати. — Я прошу прощения за то, что потревожил. Кстати, могу я поинтересоваться, когда мои руки придут в норму? — Слушай, — Чуя, раздраженный чужим равнодушием, мотает головой. — Шить таких долбоящеров, как ты — не моя специальность, тут уж извини. Но кардиохирург из меня отменный, так что жить будешь. Не знаю, правда, сильно ли оно тебе надо. А так, — он пожимает плечами. — Ты себя так искромсал, что я понятия не имею, смогут ли вообще твои запястья полностью восстановиться. Организм, знаешь ли, не Лего — разобрал, собрал, и все, как новенькое. Тут уж как повезет. Зовут-то тебя как, горе? — Дазай, — человек легко улыбается. — Дазай Осаму. Бум.

***

— Тебя Дазай зовет, — Аделина, тот самый ангиолог, которая должна была принять Дазая неделю назад, безралично размешивает палочкой сахар в пластиковом стаканчике с кофе. — Просил, чтобы я тебя к нему любой ценой притащила. Может, сходишь? Глупо как-то: ты человеку жизнь спас, а теперь шугаешься от него хлеще, чем от главного. — Помолчи, — Чуя залпом осушает половину своего американо и морщится — кофе из автомата сложно даже мочой назвать — язык не поворачивается. — И скажи спасибо, что я за тебя твою работу сделал, понятно? — Прекрати, — Аделина с укором косится на него из-под густо наращенных ресниц. — У меня операция задержалась на четыре часа. Имей совесть, ладно? Я тебя уже благодарила. — В любом случае, — Чуя с шумом бросает смятый стаканчик в мусорное ведро. — Передай Дазаю, что я занят. Очень занят. — Послушай, — Аделина смотрит на маленький водоворот в стаканчике. — Не хочу лезть в чужие дела, но тебе почти тридцать. В таком возрасте от проблем не бегают, Чуя. И я понятия не имею, за что ты так на него взъелся, раз вы знакомы-то всего ничего, но уверена: тебе нужно просто разобраться с этим раз и навсегда. Иди. У тебя перерыв — как раз успеваешь. — Когда ты успела выучить мое расписание? — Чуя щурится и барабанит пальцами по гулко отзывающемуся автомату. Аделина молчит и, кажется, краснеет.

***

— Привет, док, — Дазай на этот раз приветствует его первым, поднимая темные тонкие брови. — Рад, что ты перестал играть в догонялки. — В догонялки с тем, кто даже поссать самостоятельно не в состоянии? — Чуя наклоняет голову к плечу. — Скучно. — Да, пожалуй, ты прав, — Дазай полулежа пожимает плечами. — Спасибо, что пришел, Чуя. — Аделина тебе сказала, разумеется, — Чуя аккуратно пристраивается на угол чужой кровати. — Я, правда, надеялся, что ты не вспомнишь. — Ага, — Дазай фыркает. — И поэтому выскочил из палаты, как только я представился. Самый мужской поступок из всех возможных. Тринадцать лет прошло, а ты все так же сбегаешь. Совсем не поменялся, да? — Иди к черту, — Чуя поднимает взгляд, и пристально рассматривает Дазая — вглядывается в такие знакомые, за годы почти не изменившиеся черты. — О чем ты хотел поговорить? Я все еще здесь работаю, если ты помнишь. — Я помню, — Дазай мечтательно улыбается в потолок. — И тебя помню. Помню Кэти, Эйми и наш первый-последний поцелуй. Помню, как сильно тебя любил. До сих пор люблю, знаешь, — он поворачивается к Чуе лицом, неловко двигая руками. — То ли тебя настоящего, то ли прошлого — до сих пор не разобрался. — Ясно, — Чуя молчит. Слова теряются где-то внутри, и в голове звенит, как утром в церкви. — Я тоже тебя любил, — зачем-то добавляет он. В основном потому, что больше добавить нечего. — А потом остался один. Без твоего адреса и нового телефонного номера — как и все остальные. Ты как будто испарился. — Я пытался все наладить, — Дазай говорит тихо и слова едва различимы сквозь равномерный шум больничной техники. — В Хэллоуин, помнишь? У тебя были теплые губы. — Не пытался, — Чуя гипнотизирует стену, боясь лишний раз посмотреть на Дазая — бередить почти зажившие раны. — Ты так на меня посмотрел, будто убить хочешь. — Я испугался. И ты бы испугался. Любой бы испугался, знаешь: я хотел просто поговорить. Просто сказать, что чувствую. Предупредить о переезде, взять твой номер. А в итоге надрался, как скотина, и пошел напролом. И ты, — он вновь отворачивается, чтобы исследовать потолок пустым взглядом. — Убежал. — Ну да, — Чуя фыркает. — И ты драматично не мог выкинуть меня из головы тринадцать лет, и потому решил покончить с жизнью — чтобы не страдать все оставшееся время. Хватит, Дазай, ладно? Ты изменился, я изменился — мы больше друг другу никто. Незнакомые люди, врач и пациент — ни на йоту больше. — Я пытался покончить с жизнью много раз, — Дазай говорит, будто бы ни к кому не обращаясь. — И ни разу не довел дело до конца. И причина не в тебе, Чуя, не льсти себе — я болен. Я — псих, — констатирует он потолку. — И не знаю, на что надеялся, когда просил тебя поговорить. Ты прав, Чуя, во всем прав: тринадцать лет прошло. Ты успешен, у тебя наверняка все прекрасно в личной жизни. И ты давным-давно выкинул меня из головы. Как сделал бы любой нормальный человек. Прости. Прощай, — он улыбается себе, не поворачивая голову к Чуе. — На этот раз я смогу тебя найти — но не буду. Обещаю. — Хватит разводить сопли, — Чуя вздыхает. — Актер из тебя отвратительный. Ты явно не собираешься просто так от меня отставать, так что, так уж и быть, упрощу тебе задачу — я солгал. Дазай резко вскидывает брови и поворачивает голову так быстро, что Чуя опасается за его шею. — Солгал? — Верно. То, что ты рассказал — неожиданность. Услышь я это несколькими годами раньше — прыгал бы от радости. Но время лечит. Один раз я тебя полюбил, и, честно говорю, не стремлюсь вновь прыгать в эту яму. Особенно, — Чуя кивает на чужие руки, замотанные бинтами и безвольно покоящиеся поверх воняющего дешевым стиральным порошком одеяла. — Зная, что все гораздо сложнее, чем тогда. При этом, — он вновь хмурится. — Я никогда тебя не забывал. И, несмотря на то, что сейчас все иначе — ты такой же, каким отпечатался у меня в памяти тринадцать лет назад. Хэллоуинский костюм, Дазай. Помнишь?

***

Сложно. Дазай выходит из больницы и получает курс у психиатра вместе с горой таблеток. Чуя знает, что психиатр почти не помогает — хотя бы потому, что Дазай продолжает резать себя. Не руки, понятное дело — запястья до сих пор плохо слушаются. Он кромсает бедра — оставляет шрам за шрамом на бледной коже, пока в это же время Чуя спасает одну жизнь за другой. Чуя остается рядом с Дазаем, потому что чувствует себя Маленьким Принцем из сказки. «Мы в ответе за тех, кого приручили». Чуя целует чужие запястья и обещает себе оставаться рядом до тех пор, пока жизнь позволит ему эту странную прихоть.