Настоящая красота

Cold bones, yeah that's my love He hides away, like a ghost Does he know that we bleed the same? Don't wanna cry but I break that way

      Сириус всегда был потрясающе красив.       Ещё в 11 лет, когда он улыбнулся Ремусу в «Хогвартс-Экспрессе», мальчик заметил, что таких красивых людей он в жизни не видел. Он, может, и немногих видел-то в жизни, но Ремус был уверен, что никто не сравнится с Сириусом. Все черты его лица кричали о благородной крови, осанка – о воспитании, манера подать себя – о богатстве.       Когда он был весел, его глаза становились цвета незабудок, как небо в солнечные дни над Хогвартсом. Когда Сириус злился, глаза темнели, как Чёрное Озеро. Когда он смотрел на Ремуса, они затягивали в синеву, словно в бездну.       У него было три тысячи улыбок. Заискивающая для преподавателей, самодовольная для сверстников, безразличная для девочек, озлобленная для врагов. Нежная для Ремуса. Но, возможно, ему казалось.       На втором курсе Люпин слышал как-то за завтраком от Марлин МакКинон, что красивые дети, как сказала её мама, с возрастом «дурнеют». Ремус тогда посмотрел на блестящие чёрные кудри Сириуса, изящно поглощавшего овсянку, и не поверил.       Глупости какие. Красивее Сириуса природа ещё ничего не придумала.       Шли годы, Сириус рос и Ремус убеждался в своей правоте. Из черноволосого ангела Блэк превращался в потрясающе сексуального дьявола. Взгляд синих глаз становился томным, улыбка – обворожительной, а тёмные кудри лежали так небрежно, словно он сошёл с обложки журнала.       Ремус совершенно не стеснялся, что среди тучи колдографий с друзьями в его комнате можно было найти десяток снимков одного Сириуса. Каждый был дорог Ремусу по-своему.       На одном он смеялся, запрокидывая голову. Ремус всегда брал эту колдографию в руки, когда было грустно. Когда было скучно, он смотрел на фото, где Сириус в первый и последний раз в жизни зубрит трансфигурацию. Когда было совершенно невыносимо жить, он доставал из бумажника фото, на котором Сириус щурится и нежно ему улыбается. Но, возможно, ему казалось.       В Рождество на 5 курсе Ремус понял, что если влюбляться в кого-нибудь, то только в Сириуса. Ему не составило труда убедить себя, что всё дело лишь в его умопомрачительной красоте. Кто ещё сможет выглядеть так с раскрасневшимися на морозе носом и щеками?       Может Ремус и смог бы оценить кого-нибудь ещё в таких же снежных обстоятельствах, но проблема была в том, что он больше ни на кого не смотрел. Нельзя было пропустить ни одну тающую снежинку в тёмных волосах Блэка.       Это было так красиво.       Даже во время войны, когда времени поесть нормально не было, Сириус каким-то образом умудрялся выглядеть потрясающе. «Героиновый шик», вроде так это называлось. Худоба, залёгшие тени под глазами, спутанные волосы, воняющие табаком руки.       Сириус жаловался, что «похож на смерть, а не на аристократа», но Ремус его не понимал. Ведь в его глазах по-прежнему сверкают озорные огоньки, а губы, хотя по большей части сжаты, всё ещё складываются в головокружительно красивую улыбку.       Да и сердце Ремуса услужливо пропускает пару ударов, когда он запускает свои огрубевшие (всё ещё красивые!) пальцы в грязные волосы.       Когда Сириус попадает без суда и следствия в Азкабан, а Министерство хвалится на первой странице «Пророка» его поимкой, Ремус смотрит на колдографию и не понимает. В красивых глазах кричащего человека столько боли, что он не понимает, как можно было не устроить суда и не посмотреть на него ещё раз. Конченный мерзавец, который разрушил его жизнь в одночасье. Но ведь такой красивый. Даже с этой пеной у губ.       Следующие двенадцать лет с фотографий ему улыбается Сириус, но чаще всего Ремус поражается, как виновато он глядит на него на одной из общих фото. Словно просит прощения за все те годы, что Ремус пытался разорвать себя в одиночестве.       Ремусу тридцать четыре года, когда они встречаются вновь. Сириусу тридцать пять, хотя кажется, что много больше. Он отощал так, что кожа как будто натянулась на голый череп. Синие глаза поблекли от мрака, кожа стала болезненно-желтоватой и её покрывал такой слой грязи, что точный оттенок угадать было сложно. Зубы пожелтели, волосы свисали клубком до плеч, а от горделивой осанки остались лишь согнутые годы.       Но когда Ремус понимает, что в комнате лишь два предателя – Питер и он сам – и подхватывает Сириуса за руки, помогая подняться, ему едва удаётся самому удержаться на ногах. Так сбивает его бесконечная радость во ввалившихся глазах и несмелая улыбка потрескавшихся губ.       Буквально через месяц он встречает Сириуса на пороге своего дома. Чуть менее худого и намного более чистого.       Но Ремусу плевать. От его почти жалобной улыбки у него дух вышибает, и он обнял бы его, даже если бы Сириус извалялся в грязи. Настоящую красоту не спрячешь.       Со временем, возвращая состояние и доброе (хотя и в узких кругах) имя, Сириус преображается, становясь по-настоящему привлекательным мужчиной.       Ремус не замечает отпечатков Азкабана. Он видит лишь белозубую, заискивающую улыбку, и даже не чувствует, как потрескались и иссохлись губы заключённого, когда тот однажды целует его. Дух захватывает.       Он видит эту улыбку вновь, перед тем как Сириус падает в Арку. Ловит искры в бесконечно синих глазах. И в мире не остается ничего по-настоящему красивого.

If you bleed I bleed the same If you're scared I'm on my way Did you run away, did you run away, I don't need to know If you ran away, if you ran away, come back home Just come home