Лучший подарок

      В зале полуподвального московского клуба яблоку негде было упасть. Маленькие столики, плотно притиснутые друг к другу, едва вмещали всех желающих. Десятки глаз были устремлены на сцену, где невысокий, налысо обритый мужчина в очках-хамелеонах и синем комбезе с нашивками набросил на плечо ремень концертной гитары с изображением истребителя.       Николай Анисимов — «голос Кубинки» — певец, ведущий, корреспондент и комментатор — каждый год устраивал концерт в день своего рождения. По иронии судьбы, эта дата всегда приходилось на конец такого грандиозного мероприятия как международный авиасалон МАКС, на котором Николай на правах старого друга комментировал выступления АГВП «Стрижи», «Беркуты» и «Русские витязи». Дело это было радостное, но очень утомительное, к тому же орать в микрофон, перекрикивая рёв двигателей на форсаже — это совсем не то, что на сцене с гитарой. Голос приходилось беречь. Для друзей, что придут на концерт. И, друзья, конечно же, приходили: с подарками и поздравлениями.       В этот раз бард праздновал юбилей, поэтому гостей и подарков было даже больше чем обычно. Самым первым к нему на сцену с поздравлениями поднялся командир «Русских витязей» — Андрей Алексеев, человек с пронзительным взглядом и резкими чертами лица. За ним следовали остальные «Витязи» — смуглый и черноволосый Сергей Щеглов, очень высокий и худой тоже Сергей, но Стрижак, улыбчивый Олег Ерофеев и удивительно похожий на своего погибшего отца Игорь Ткаченко-младший. Певец ещё успел подумать, что даже на сцену «Витязи» вышли в том самом порядке, в котором буквально вчера на закрытии международного авиасалона радовали зрителей фигурами высшего пилотажа на шестерке тяжелых истребителей: ведущий группы, правый и левый ведомые… Николай улыбнулся — ещё вчера «ромбик» носился по небу Кубинки*, а он комментировал зрителям в эфире петли и бочки, представлял поимённо своих друзей. А сегодня пришли в гости. Летчики вручили счастливо улыбающемуся барду распечатанную на холсте фотографию строя расписных Су-35С, выстроившихся в знаменитый «ромбик». Жали руку. Андрей Алексеев произнес лаконичную подравительную речь, в которой говорил о дружбе, связывающей их с виновником торжества, и что это даже глубже, чем дружба. «Витязей» сменили уверенные пользователи Миг-29 АГВП «Стрижи», тех — вертолетчики «Беркуты», ветролетчиков — инструктора планерной школы «Сапсан». Дальше пошли делегации от конструкторских бюро и редкие представители от других видов авиации — гражданской и экспериментальной. На сцену поднялась сама Светлана Капанина — семикратная чемпионка мира по высшему пилотажу, обняла и поцеловала раскрасневшегося певца в щёчку. Подарки сыпались как из рога изобилия. Постеры в золочёном багете, букеты цветов, модельки самолётов, разнообразные пакетики и коробочки занимали полсцены. Особенно удручал своими гиганскими размерами постер с изображением ИЛ-76, подаренный представителями а/к «Волга-Днепр». Зрители с интересом взирали на дары, строя предположения — как и на чем юбиляр все это богатство потащит домой.       Пока со сцены звучали любимые песни, гости, большую часть из которых составляли военные лётчики, неторопливо отмечали, и к антракту меж первым и вторым отделениями концерта оказались весьма тепленькими. Стол «Витязей», украшенный коньячными бутылками и тарелками закуски прислушивался к все более экспрессивным ударам стопочек о поверхность и уже ожидал плясок на своей дубовой спине. Это обычно случалось под финальную песню, и не всегда благополучно заканчивалось для самого стола. Но в этот раз обошлось хоровым пением и аплодисментами.       С чувством доорав «Смуглянку»*, Ткаченко-младший довольно откинулся на стуле, глядя на сцену, где виновник торжества признавался в любви зрителям и администрации клуба. — Хорошо сидим! Продолжить бы. — И продолжим. — Немедленно поддержал его Ерофеев.— Да, Андрей Анатолич? Он повернулся к командиру АГВП. — Так я к тому, что клуб закроется сейчас, и Коля домой сбежит. — Нахмурился Стрижак. — До Минска быстро не добежит поди! — добродушно усмехнулся Щеглов. Командир «Витязей» пожал плечами: — Значит, надо его перехватить. Пошли прям щас.       Вспотевшее в яростном свете софитов лицо юбиляра выглядело «поплывшим». Он с удовольствием позировал для фото и расписывался на обложках дисков, но ощущение усталости после четырёх дней МАКСа и ещё четырёх часов концерта просвечивало на его лице через маску радушия как старинная фреска — сквозь тонкий слой побелки. Особенно это стало заметно, когда Николай тоскливо заозирался на гору подарков. — Коль, ты на чем это все повезешь-то? — Алексеев, спугнувший какую-то носатую барышню с косой, оказался у сцены первым из «Витязей» и перехватил этот взгляд. — Да я на машине… — бодро начал бард, потом вспомнил о суете международного салона, на котором ему в качестве корреспондента и комментатора почти неделю пришлось кататься из столицы Беларуси в столицу России, а оттуда уже метаться по Подмосковью, и сконфуженно закончил: — Только она на Кубинке осталась. Где-то у вас там стоит. «Витязи» весело переглянулись. А дело оказывается, намного проще. — Тогда давай с нами! И тебя отвезём, и подарки. — Предложил Олег. — Да как-то неудобно… все ж вдатые. — Я-то не пил! — возмутился Ткаченко младший. — Ещё. До сих пор. Но ко мне все не поместятся, ещё и с грузом. — Вот и я о чем, — кивнул Николай. — Нормально все. — Отрезал Алексеев. — Значит, как на двух машинах приехали, так на двух и уедем. Держи ключи, будешь сам себе трезвый водитель. Грузи в мою. Только вот эту, — палец его указал на огромный, метр на полтора постер с ИЛ-76, — на крышу не клади, ради бога, а то флаттер* разовьется.       По дороге «на базу» летчики балагурили и дурачились. Орали песни и травили байки, к которым певец был очень неравнодушен. Ему, с детства влюблённому в небо и в юности безжалостно забракованному летной медкомиссией, такое погружение в среду позволяло ощутить себя совершенно счастливым. Наверное, именно поэтому он начал писать авиационные песни и выступать с концертами в гарнизонах. Стал корреспондентом армейского телеканала в родной Беларуси. Оставаясь на земле, комментировал выступления тех, кто рассекал крылом синеву на авиашоу. Он всегда был где-то рядом, и, как это обычно случается, со временем, этот маленький мир признал его своим. Приравняв перо к штыку, на волне гитарных аккордов и мудрых, пронзительных текстов, офицер запаса Николай Анисимов как на крыльях влетел в компанию лётчиков, и прижился в ней. Настолько, что уже почти не жалел о том времени, когда получил жестокий отказ при подаче документов в летное училище. Почти…       Кубинка встретила певца сюрпризом. Вместо поисков машины, брошенной хозяином на служебной стоянке аэродрома, компания свернула в коттеджный посёлок по эту сторону железной дороги. В этом районе города барду бывать ещё не доводилось, поэтому он руководствовался подсказками Сергея Щеглова. Подсказки привели к большим металлическим воротам, за которыми среди казавшихся чёрными деревьев виднелась крыша двухэтажного дома и печная труба. — Приехали, слезай! — сидевший рядом с водителем Алексеев первым отстегнулся и полез наружу. Зазвенели ключи, замок ворот в ответ огрызнулся скрипучей отсебятиной. Глухо лязгнула сталь засова. — А где это мы сейчас? — поинтересовался, обернувшись, Николай у остальных «Витязей». — Как это где? — весело изумился Ерофеев. — В гостях у командира! Мы требуем продолжения банкета. — Ребят, да мне же просто вещи добросить… — именинник не знал, смеяться ему или сердиться. Но из машины, само собой, вылез. Ароматы летней ночи после пыльной и чадной Москвы немилосердно кружили голову. К запахам цветов и мокрой земли добавлялся горьковатый запах дымка. — Ну ты же не прямо сейчас в Минск поедешь, Коль! — увещевал Ерофеев, обнимая барда за плечи. — Надо отоспаться, отдохнуть, в баньке попариться, в бассейне искупаться. Вот ты сколько сегодня спал? Воот… А до этого четыре дня на МАКСе пахал как папа Карло. А сон и питание — основа летания, сам же знаешь.       Николай со смехом покачал головой. Все ясно. Похитили как кавказскую невесту. «Витязи» не просто так предложили помощь транспортом — они явно готовили ему торжественную встречу. Раз уж баню протопили заранее!       Вспыхнуло уличное освещение, озарив стол под яблоней. Увидев такое великолепие, Николай растерялся. С одной стороны, он был донельзя тронут таким вниманием, а с другой — слишком устал для продолжения застолья. Ребята явно потребуют петь, при этом парой песен дело не ограничится. А что-то придётся и на бис исполнять — это он знал из опыта прошлых посиделок с лётчиками. Но на этот раз бард ошибся. Пока что вокруг него буквально хороводы водили: это возьми, то попробуй. Потом поспел шашлык. «Нифига себе хорошо устроился, аж неловко!» — подумал Николай, со стаканом в руке взирая на ритуальные пляски Сергея и Олега вокруг мангала. Словно бы прочитав его мысли, Алексеев покровительственно похлопал гостя по плечу: — У тебя праздник, Коль. А в праздник надо что делать? — Пить? — почти угадал он, с сомнением взирая на длинный, уставленный бутылками стол и ища глазами что-нибудь холодное и безалкогольное — после налитой «для бодрости» хозяйской настойки на чилийском перчике певец, казалось, обрёл способность выдыхать пламя и ощущал себя Змеем-Горынычем. — Отдыхать! — наставительно подкорректировал его ответ Щеглов, подавая певцу шампур с дымящимся мясом. — Отдыхать надо в свой день рождения. Самому отдыхать, а не других развлекать. — Ну развлекать как раз тоже надо! — не согласился с коллегой Ерофеев. — Я про то, что подарки надо уметь не только дарить, но и принимать. Вот Колины песни — это подарок нам всем, — Сергей Щеглов обвел жестом компанию. А теперь мы ему дарим… — Мы же уже подарили! — перебил его Андрей Анатольевич. — Картину с автографами. А теперь просто отдыхать привезли. Это другое. Марш в баню. — Ну, ребят, спасибо, — сидящий в парилке Николай расплылся в счастливой улыбке, благодарно обводя близоруким взглядом «Витязей». И, припомнив старый анекдот о визите Пола Маккартни в СССР, добавил мечтательно. — Давненько меня так не встречали! Ответом ему были одобрительные смешки — ну, а то, мол!       Сквозь мокрые ресницы в жару парной певец различал только влажно блестящие пятна телесного цвета, поэтому ориентировался больше на голоса. Очки его остались на улице — на столе рядом с недопитым стаканом. Да и зачем они нужны в парилке? Голых мужиков разглядывать? А в бассейне, куда они толпой уже пятый раз выбегали охлаждаться, очки вовсе потерять — раз плюнуть. — А кстати, Коль! Чей подарок тебе больше всего-то понравился? — сидевший рядом Алексеев шутливо ткнул барда локтем в бок. — Да «Волгоднепров», поди! — хохотнул Стрижак. — Вон какую бандуру припёрли, не вспотели. Все засмеялись. Огромный постер с ИЛ-76 стал сегодня главной темой для острот. — Да не! — Щеглов, сидящий от барда по левую руку, приобнял того за плечи. — Вон планеристы какие молодцы, целое представление устроили, с детским хором, с голубями этими бумажными. — Да ему один поцелуй Светы Капаниной дороже всех подарков! — весело выкрикнул Ерофеев, взмахнув для пущей экспресии дубовым веником. Хохот грянул с новой силой. — Ну так чей подарок тебе зашел-то больше? — вернулся к теме Алексеев. — Из всех? — Ребят, да вы мне не то что подарок, вы мне такой праздник устроили, что всю оставшуюся жизнь можно вспоминать с восторгом. И рассказывать, как мне повезло с вашим гостеприимством. Много ли народу может похвастаться тем, что с такими людьми… — «С восторгом», вы слышите?! — Ерофеев поднял палец. — Значит, надо обеспечить восторг, поняли? — Да я уже… — Рассказывать, Коль, нужно не все и не всем, сам знаешь, — лукаво прищурился Щеглов, наклонившись к самому виску юбиляра. — Не все поймут. А хвастаться вообще нехорошо. — Что не все поймут — это точно! — вставил Стрижак и вновь многозначительно умолк. Остальные перемигнулись. — Ребят, да я шучу… — бард собирался дальше развить тему офигенности отдыха с «Витязями», но ему не дали. — А мы — нет!!! — закричали обитатели Кубинки. — Тащи юбиляра!!!       Под общие одобрительные возгласы и смех крепкие руки подхватили гостя, попутно вытирая полотенцем, и куда-то понесли. Жар парилки сменился острой прохладой ночного воздуха, а затем — обычным комнатным теплом. — Опускаем и р-расс!       Как ни старались хозяева, но момент встречи тела почетного гостя с кроватью оказался не столь аккуратным, как сама транспортировка. Не успевший выставить вперёд руки Николай чувствстельно приложился о матрас кончиком носа. Он попытался потереть ушибленное место, но в смятении обнаружил, что зафиксирован на матрасе лицом вниз и в позе морской звезды. Да чего они задумали?! — Стаканчик маэстро! — к нему тут же потянулись две руки со стопкой коньяка и стаканом какого-то сока. Николай, хоть и был возмущен обращением со своей персоной, немедленно принялся глотать безалкогольную жидкость — алкогольной в его крови плескалось уже немало. Да и пить после бани хотелось ужасно. Всё объяснения потом. — Коля! Мы в курсе, что вся неделя для тебя была очень утомительной, — Андрей Алексеев решил взять на себя роль комментатора. — После такого нужно как следует расслабиться. — Да я уже… — запротестовал бард, делая новые попытки высвободиться из дюжины крепких рук. Стакан сока, оказавшегося яблочным, он успел осушить до дна. Жажда отступила, настало время вернуть себе свободу движения. — Ничего не «уже». Дальнейшее — наша забота, не твоя. Ты просто лежи и получай удовольствие, как говорится. — Э! Э-э-э! Мужики, вы чо?! — глаза юбиляра потихоньку начали расширяться от каких-то одному ему известных ассоциаций. — Я не… не хочу! — Да и не надо! — хохотнул голос Щеглова. — А то мы спрашивать будем! — Да пустите меня, а! — Начали и р-рас-с!       Это знакомое по радообмену «р-рас-с» внезапно успокоило Николая. Все под контролем. Надо же, чего только в голову не лезет! Глупости всякие. Парни просто хотели пошу… ох! На разгоряченную спину легли ладони. Выше на шею и затылок — ещё две. Следующая пара рук разместились на пояснице. Единым движением чуткие пальцы ухватили разогретые мышцы, перекатили, разминая. Ещё и ещё. Не оставались без внимания и конечности — захваты сменились растирающими движениями, а потом — щипками, похлопываниями и скручиваниями. От пальцев — вверх, по ступням и ладоням, захватывая голени и локти. За спиной и над ухом слышались только сосредоточенное сопение. Сеанс самого синхронного массажа на свете потряс «Голос Кубинки» едва ли не больше, чем тот самый «Russian crazy pilotage»* в исполнении «Витязей», который он упоминал в посвященных им песнях. Та же слаженность работы, что и в воздухе! Наверное это у них во всем, в любом деле, ох…       Тело таяло в умелых руках, точное количество которых по ощущениям стремилось к бесконечности. Уходило напряжение из мышц, все становилось лёгким и светлым. Прикосновения чужих рук делались невесомыми, как потоки теплого воздуха. Закрывший глаза в самом начале «сеанса» Коля со смирением принял тот факт, что открыть их он больше не в состоянии. Как невозможно раздвинуть голыми руками бетонные плиты, например. В таком состоянии он был готов пребывать вечно и принять что угодно вообще. Особенно после того, как ощутил прикосновение губ к бритому затылку. Бард ещё успел подумать, что парни тоже устали, наверное: клюют носом, засыпая — иначе как такое невероятное событие могло бы случиться, с чего бы это им целовать его в лысину? Однако никаких негативных эмоций по поводу самого поцелуя не испытал, скорее — удивление.       К губам присоединился язык — очень горячий и мокрый. Он прочертил дорожку от затылка до шейного позвонка. Одновременно с этим зубы легонько прикусили кончики обоих ушей Коли. Кожа барда покрылась мурашками, сердце пропустило удар. Это уже точно неслучайно! И явно не один человек. Что происходит? Ответом ему был тихий и очень узнаваемый смех Олега Ерофеева.       А потом жаркие мокрые поцелуи, покусывания и поглаживания охватили полностью все тело распростертого на кровати барда, не давая ему подняться и заставляя изнывать от собственной беспомощности. Горячо, не просто жарко*… Ласки — умелые и такие необычно синхронные — кружили голову, а смутное осознание того, что сейчас вместе с ним в этой комнате не красивая девушка, а шестеро мужиков — не вызывало отторжения. Напротив! Коля вдруг ощутил, что происходит невероятно важное — его «позвали в стаю». Предложили стать одним их них, потому что очень любят и уважают. Считают равным. Эта мысль ударила в череп словно в гонг, Николай в равной степени был растроган и… возбужден. Щеки певца вспыхнули, на глаза навернулись слезы. И очень медленно — будто дрейфуя в киселе — он перевернулся на спину. Чтобы увидеть лица тех, кто дарил ему такой невероятный подарок. — Ты все правильно понял, Коль. — Лицо склонившегося над ним Андрея скрывала тень, но глаза горели нечеловечески ярким бирюзовым огнём. Его рука скользнула по животу барда вниз, заставляя того всхлипнуть от удовольствия. — Мы и есть стая. Гвардии летающая стая*. И ты можешь стать одним из нас. — Но как?! Я же не лётчик! — выдохнул Николай, пытаясь сохранить рассудок. Это было крайне сложно, потому что рука его доброго друга неспешно двигалась по его возбужденной плоти вверх-вниз, а нереальное свечение глаз заставляло вспомнить фантастические фильмы. И заодно — первое название пилотажной группы*. — Неважно. Мы — твои крылья, а ты — наш голос. Твои слова так же точны и выверены, как наши маневры. Ты наш!       В полумраке Николай видел голубые искры взглядов остальных «Витязей». Все они были обращены к нему. Все они ждали его согласия или отказа. Их руки продолжали касаться его тела, поглаживая и успокаивая, но вместо успокоения, само собой, давали прямо противоположный эффект: Колю трясло от волнения и возбуждения. Был ли тому виной Андрей, не прекращающий своего дурного дела, или это сказанное командиром АГВП так впечатлило барда, но, повинуясь душевному порыву, он приподнялся на ложе и протянул руки к невероятным созданиям, которых привык считать своими друзьями. — Да, хочу. Я ваш. Нам уже можно*. И на всякий случай закрыл глаза, но успел увидеть, как тепло улыбается Алексеев. А потом почувствовал, как тонкие губы властно сминают в поцелуе его собственные. И тихо застонал, отвечая.       Тьма немедленно ожила, прильнула к Николаю шестеркой горячих сильных тел, обнимая и целуя в самые чувствительные места, оставляя метки укусов и шепча что-то одобрительное. Влажно притираясь плотью к плоти. Оплетая сладким коконом рук и ног, свиваясь в пульсирующий водоворот, центром которого был он — гость и неофит. Тьма, в которой вспыхивали голубые молнии голодных глаз, готовила его к тому, чтобы он соединился с нею, стал её частью. Заставляя изнывать и жаждать этого единения всем своим существом. Тело горело от ласк, губы саднило от непрекращающихся поцелуев, словно бы он был источником воды в пустыне, и каждый старался утолить в нем свою жажду. Он различал их по дыханию и запаху, блаженно улыбался, млея от вездесущих пальцев и умелых губ. Поначалу Николай еще пытался пользоваться руками — обнять или погладить кого-нибудь в ответ, но будучи погребенным под кучей непрерывно движущихся тел, быстро оставил попытки. А ласкать себя ему просто не позволили — зачем? Этим есть кому заняться, стоит лишь подумать. Нет, даже думать необязательно — достаточно пожелать, ведь все они теперь не отдельные люди, а единый организм. А сам он — недостающая часть, без которого целое не могло быть полным, и только сейчас круг сможет замкнуться, ох! Седьмой элемент, означающий гармонию и равновесие, ну конечно! Как в нотном стане!       Единый организм находился в непрерывном движении, менялся лишь ритм и порядок элементов, но чувство абсолютного счастья наполняло Николая, волны удовольствия накатывали, заставляя выгибаться навстречу этой силе. Принимать и понимать её. И когда яркое и яростное, так долго зарождавшееся внутри, вместе с хриплым стоном все же рванулось наружу, сметая все на своём пути — он точно знал! — в этот миг его собственные глаза вспыхнули тем же нестерпимо бирюзовым огнём, каким горели взгляды существ, известных раньше под ничего не значащими теперь именами смертных людей. — Теперь мы едины, — прошелестел голос в голове. Вспышки голубого света слились воедино, превратились в плазменный протуберанец, вбирая в себя весь зримый свет, потом протуберанец разросся до размеров Вселенной и взорвался, оставляя после себя абсолютную черноту небытия.

***

      Когда зрение вернулось к Николаю, то свет предстал перед ним узкой серенькой полоской меж приоткрытых век. Ни малейшего намёка на былое сияние. Болела голова, но как-то вяло. Хотелось пить, и губы казались опухшими. Бард обвел глазами помещение и понял, что находится в чьей-то спальне. Комната была пуста. Постель, в которой он почему-то спал абсолютно голым — тоже. Так…       На прикроватной тумбочке обнаружился кувшин с водой, стакан, бутылка пива в ведёрке со льдом. Ещё маленькое весёлое зеркало на блестящей ножке — а спальня-то, кажется, девчачья, больно много розового в интерьере. Ещё какая-то бумажка валялась, но сначала вода!       Жидкость, кажется, всасывалась уже в пересохшем горле, не достигая желудка, как не долетает до раскаленной земли летний дождь. Николай задумчиво помедитировал на ледяное пиво, но пить не стал. Вместо этого он осторожно сел, морщась от неожиданно неприятных ощущений по всей спине. Что за нахрен? Не ногами же его пинали, в самом деле! О…       Заглядывая себе через плечо, Николай извернулся перед настольным зеркальцем и почувствовал, как лицо его полыхнуло жаром, а по хребту, напротив, стек противный холодок. Шею, плечи и даже ягодицы певца покрывала россыпь мелких кровоподтеков, весьма напоминающих… засосы. Спереди картина была ничуть не лучше, кстати. Отметины обнаружились на плечах, груди и бёдрах. Господи… И последним штрихом к портрету жертвы разнузданной страсти являлись нестерпимо яркие губы — искусанные и распухшие. Ох ты ж, мать…       Произнеся это короткое присловье, «голос Кубинки» с огорчением узнал, что ещё и охрип. Горло как при ангине — получается только сипеть.

В повседневной жизни Скучной половой Секс, конечно, нужен — Лучше групповой! *—

      Тем же сиплым шепотом процитировал Николай невесть откуда пришедшие в голову строки, всхохотнул и закрыл лицо руками. Бля-а-а! В темноте перед глазами немедленно поступили события минувшей ночи. Исступленные ласки на грани боли и наслаждения, жадные поцелуи, чувство единого целого, и над всем этим — голубые молнии глаз. Ох уж эти голубые молнии…       Случившееся надо было как-то оценить, хотя бы чисто для себя. Для начала попытаться найти ответы. Как получилось так, что нормальный взрослый семейный мужик, офицер — вдруг стал этим… ну, этим? Да не! Тут ещё поинтереснее вопрос: как вышло, что его друзья, люди, перед летным мастерством и моральными качествами которых он преклонялся, отличные нормальные мужики — самые настоящие, мужиковее уже некуда просто! — оказались все как один этими… которые как молнии, но не молнии, а просто… бля-а-а…       Коля вскочил с кровати, накинул на плечи простыню и забегал по комнате из угла в угол. На пятнадцатом лэге* «окно-шифоньер-окно» комментатору авиасалона вдруг подумалось, что такие ребята как «Витязи» явно умеют хранить секреты, и никто ничего не узнает. Все, что было в Вегасе, остаётся в Вегасе, тьфу ты! При чем тут «никто не узнает»?! Хватит и того, что знают они. И он сам! Как теперь друг другу в глаза смотреть?!       Лэге на сороковом Николай споткнулся о край ковра и резко остановился. Одернул простыню на плечах, строевым шагом приблизился к прикроватной тумбочке и решительно взял за горлышко запотевшую бутылку «Гиннеса». Нахуй. Творил он вчера всю эту дичь явно на нетрезвую голову — значит, и разгребать надо в таком же состоянии. Коротко чпокнула крышечка, послышалось мелодичное пение пузырьков газа. Ну, будем жить!       Головная боль отступала быстро, как холодный атмосферный фронт. Первый шок тоже уже прошёл, сменившись неловким стыдливым принятием случившегося. Вот именно, все уже случилось, фарш невозможно провернуть назад. При этом все явно происходило с всеобщего согласия — не стали бы парни насильно его заставлять. Ха! А вдруг стали? Их же тупо больше!       Николай повел плечами, прислушиваясь к ощущениям в мышцах, потом, переложив бутылку из руки в руку, внимательно осмотрел костяшки кулаков. Ощупал лицо. Ничего… то есть отбиваться, защищая свою мужскую честь, ему не пришлось. Значит, все-таки полюбовно договорились… тьфу ты, слово какое дурацкое. Ладно. По крайней мере, блажь пришла всем в голову одновременно. Как любая тупая идея по пьяни. Кто-то был «за», кто-то сомневался, но «против» никто не выступил. Какое единодушие, м-мать его… Зубы певца зло стукнули о горлышко бутылки. «Лучший мой подарочек — это ты». Ха! Да не, все было гораздо проще и циничнее. Привезли к себе, напоили и трахнули. Как девку после ночного клуба. Не, ну а чо? Поздравили с юбилеем, блять. Друзья, называется. «Почти братья, даже глубже» — так Андрей Анатольевич сказал? Да, глубже уже некуда. Фубля…       Сил на ненависть не хватало. Только на гадливость. Николай закрыл глаза, и зачем-то провел пальцем по воспаленным губам. Они немедленно отозвались такой чувствительностью, что певец охнул. Словно кожи нет, одни нервные окончания. И больно, и приятно, черт возьми. Вспомнились поцелуи — он ведь отвечал на них! И ещё как отвечал… черт возьми, да ему же все нравилось ночью. Один массаж в двенадцать рук чего стоит! А сам секс? Да кайф же! Недаром он голос сорвал, поди. Откуда у нормальных парней имеется такой богатый опыт в этой сфере — вообще пофиг. Но! Будем честны, ничего подобного ему за предыдущие 54 года испытывать не доводилось. Ощущения нереальные, полный отвал башни. Так чего теперь беситься-то? Радоваться надо! Ра-до-вать-ся!       Николаю стало невероятно легко на душе. Нет, правда, если отбросить все нормы и стереотипы — это было охуенно. Прекрасная страничка из личной жизни. А личная жизнь потому и называется личной, что никого кроме двоих не ебет… эээ, так, ладно, в его конкретном случае — кроме семи. Но все равно! Осталось только понять — нафига же он сам сдался «Витязям»? Не такой уж красавец, да и немолод давно. «Гвардии летающая стая» в среднем лет на 10-15 моложе «голоса Кубинки». Казалось бы, чем тут можно соблазниться? Геронтофилия какая-то получается с их стороны. Да ещё и лысый. Да ну, и Алексеев сам тоже лысый, да и похуй. При чем тут это вообще?       Николай провел рукой по бритой макушке, оценивая гладкость. Пойдёт. Хоть ребятам не колко было его целовать. Но все равно на любителя.       Хотя вот если отбросить вкусовщину и вдуматься в сакральный смысл — это же почти ритуал посвящения. Акт единения, признания своим — инициация, если угодно. Если посмотреть под таким углом, то интересный и уникальный сексуальный опыт и вовсе превращается в знак уважения, любви и принятия в стаю. Вот на этом и остановимся. Будем смотреть именно так.       Николай улыбнулся и мечтательно прикрыл глаза. Итак, значит теперь он — один из «Витязей». Как же это охуенно. Какие они все клёвые. Его стая, его новая семья. Экипаж. Ведь недаром он столько лет пел об этом в своих песнях. О да, если парни — его крылья, то он — их голос. И никуда им теперь друг от друга не деться. Интересно, а… повторить как-нибудь потом получится?       Бутылка опустела. Абстинентный синдром иссяк. Лёгкий и весёлый, не чета себе прежнему — похмельному и убитому — певец распахнул окно и подставил лицо ветерку. С наслаждением втянул свежий воздух, который и пах теперь совсем иначе. А потом, как культурный человек, решил умыться и одеться. Сколько можно изображать тоску древнего грека в хитоне? Пустую бутылку он после недолгих раздумий, возвратил на прикроватную тумбочку. Чудесным образом, на той же тумбочке оказались его очки, вот удача. Вдохновленный «Гиннесом» и свежим воздухом бард, наконец, решил поближе взглянуть на содержимое загадочной бумажки, которую он нащупал утром. Размашистый почерк, больше всего похожий на почерк командира АГВП, русским по белому сообщал: _______________________________________________________________________ «Коля! Ещё раз с днем рождения! Прости нас за вчерашнее. Мы так хотели, чтоб наш подарок понравился тебе больше всех, что не рассчитали твои силы — совсем забыли, что ты устал как пёс с этим авиасалоном. Мы перестарались с паром и вениками (прости за синяки), а ты — с перцовкой. В итоге, ты обжег горло и уснул в парилке. Несли до дивана с почетом как икону богородицы. Береги голову и голос, Коля, ты нам нужен живым и здоровым. Скорейшего возвращения в строй! Мы тебя любим. PS: Скорее всего, когда ты проснёшься, дома никого не будет. Дочь в пионерлагере, это её комната. Опохмел на тумбочке, твоя одежда и вещи — на стуле. Ключи от машины на столе, сама машина — на парковке за воротами (выйдешь и направо). Подарки уже внутри, загрузили как сумели (да-да, Илюшу* тоже 😁), если что — извини за самоуправство. Ключ от хаты брось в почтовый ящик. На нижний замок не закрывай, он глючит. Счастливого пути домой, ни гвоздя, ни жезла! твои Русские Витязи» __________________________________________________________________________       Коля сглотнул и тупо уставился на стул, на котором аккуратно висели его джинсы и футболка с надписью «Я пережил МАКС-2021 и никого не боюсь». В некогда залихватском слогане ему теперь слышалось явное преувеличение. /31.07.2021- 05.08.2021/