А глыбе многое хочется

— Деревенщина! Жалкий подберезовик, последний поэт на селе! — громогласный голос Маяковского раздавался на все три соседние квартиры, не считая ту, на кухне которой он стоял, разрезая огурец вдоль, а после посыпая солью. — Смешной сельский мужик! Нет, не мужик! Малый! Владимир кладёт нож на исполосанную скатерть, покрывающую облезшую столешницу хлипкого дешёвого стола. Берёт две части огурца, старательно потирает их друг о друга, не запачкав пальцы, и кладёт на тарелку, рядом с помидором, приготовленным так же. Он сердит и нахмурен, но чувствуется — не злится. Сергей лишь улыбается, глядя на него. Пальцы стучат по столу, перебегая, а через секунду касаются стеклянной полной рюмки лучшей водки, которую только смог отыскать Маяковский. "Пьёшь — пей не отраву", — заботливо и раздражённо проговорил он, сунув Есенину в гостиной Англетера днем бутылку, а сейчас пожинал плоды своих стараний, глядя на это наглое, пьяное лицо. — Закусывай! Кому говорю? Закусывай! — Владимир садится рядом, берет помидор и съедает сам. Где взять нервов? И зачем ручился за первого пьяницу? Ответы были, но он их тщательно избегал. Есенин же молча, игнорируя его, выпил водку. А после, не успев и вдохнуть, притянул к губам своего футуриста, жадно целуя. Маяковский морщится, ощущая горький привкус водки на губах Сергея, но отвечает. Так лениво и презрительно ласкает его, взяв за бедро, будто говоря — в последний раз я занимаюсь подобным. — Глыбе многое хочется! — треск огурца и задорный смех заполняют коммуналку, когда Сергей, с непритворным удовольствием облизав губы, все-таки возвращается к закуске. Владимир лишь усмехается и опускает взгляд к ножке стола, и не думая отвечать.