Мойдодыр

♫ The Animal In Me - Africa (Metal Cover) Ohota - Buran CHERNOBURKV - POCHEMU Aviators - Monumental

      Если бы было хоть одно разумное объяснение, почему Женька так изменился, Мишка бы уже был готов поверить, но такового не дал ни брат, рванувший в ванную, стоило лишь матери ступить за порог, ни Мишкин ребяческий рассудок, склонный ко всякого рода выдумкам. Но вот что не выдумка, так это то, что Женьку как подменили. Глянув на запертую дверь, он направился за братом, который уже согнулся над ванной и вовсю натирал руки мылом чуть не по локоть. – Ты вон это... – Мишка почесал кончик носа. – Рукава мочишь. – Ничего страшного, всë равно стирать буду. – Женька будто стал растирать кожу ещё агрессивнее. Ладонь об ладонь, тыльную сторону, между пальцев, каждый палец отдельно... – Ты ж еë только надел?       Голова с сухими выцветшими патлами, больше похожая на швабру по скромному мнению ребенка, медленно повернулась в его сторону. Смешно свесив руки в белой пене перед собой, Женя оглядел братца, представляя размер предстоящей работы. Поморщившись и фыркнув, он коленом подпихнул Мишку к выходу из ванной и выпнул за дверь. – Иди давай дальше занимайся. – мыльной рукой он схватился за ручку и с грохотом закрылся.       С этим придурком явно что-то не так.       Синие пятна никак не исчезали, как он ни тёр, как ни старался, всё без толку. И если с тыльной стороной, покрасневшей уже и вспухшей, он кое-как справился, то с ладонью всё было куда хуже – паста въелась в крохотные складки кожи и никак не хотела вымываться, сколько бы мыла он ни истратил, и обычного, и хозяйственного. Он уже стал засматриваться на пемзу, лежащую на полке рядом с тремя уже опробованными щётками, как вдруг из недр квартиры раздался крик, переходящий в невыносимый истошный вопль: – Ж-е-е-е-е-н-я-я-я-я-а-а-а-а-а-а!       Голос младшего брата, неестественно громкий, ещё не сломавшийся и оттого раздиравший мозг своей высотой, просто до мурашек мерзкий, заставил его оторваться от наведения чистоты, схватить полотенце, закинуть его на плечо - воду, выключить воду обязательно, - и с грозным видом отправиться в комнату, ранее принадлежавшую ему, несчастному студенту. Тёмная, душная, пыльная и вечно неприбранная, теперь она была обжита маленьким грязнулей, не желавшим ни в какую даже чистить зубы и умываться по утрам. – Чё ты так орёшь?! – Женя влетел в комнату, с грохотом распахнув дверь, яростно сверкая светлыми глазами, и застыл на пороге, не решаясь сразу набрасываться на брата – быть может, у мелкого паразита есть оправдание? Например, на него упал шкаф или напал жирный таракан. Размером со шкаф. Минимум. Однако нет, он сидел на полу, вполне себе целый, всё с такой же наглой миной, смотрел нетерпеливо на брата, невинно ещё так, как ни в чём не бывало, будто и не верещал только что как резаный на весь дом! – Как следующий включить? – Мишка мотнул головой на планшет брата в своих руках – он пихнул его тому в руки, лишь бы не шатался по квартире от скуки (или от интереса: три года не виделись – вот радость-то!) и не мешал ему убираться, потому что уроками тот был вовсе не заинтересован и постоянно норовил увильнуть. Хлопая ресницами и явно не понимая, какая страшная кара с небес (с двух метров, если точнее) его вот-вот настигнет, он преспокойно сидел, пялясь в дверной проём. – Ты только поэтому так голосил, чудище?! – широкими шагами Женя направился к брату, который живо смекнул, что дело пахнет жареным и выбрал самый хитрый путь отступления – сквозь завал своих игрушек. План сработал – поставив широкую стопу не туда, дылда наступил на крохотную детальку очередного набора конструктора, недавно добытого родителями, и взвыл от боли, схватившись за пятку. В столь неустойчивой позиции он был куда менее опасен, так что Миша, успевший уже вскочить на диван, покрепче ухватил тонкий планшет, который в случае чего можно было использовать в качестве заложника, и спрыгнул на пол, пронёсшись рядом с братом, ловко увернувшись от затрещины и умудрившись к тому же сорвать полотенце с его плеча – чем чёрт не шутит, мало ли что умеют творить питерские третьекурсники с помощью вещей бытового обихода.       Обернувшись к двери, где, прикрываясь его планшетом, будто щитом, и размахивая рыжим полотенцем, стоял его братец, разгневанный Женя нехорошо, очень нехорошо и страшно блеснул глазами. Не став дожидаться, когда тот придёт в себя, Миша дал дёру на кухню, почти сразу услышав за спиной шаги – этот длинноногий что идёт, что бежит – всё одно, догонит и вздёрнет.       Встав в защитную позу, Миша уже был готов биться до последней капли крови, но Женя просто подошёл к нему и, с лёгкостью сломав всю его оборону, схватил его за ухо и поднял, казалось, на целый метр. – А-а-а! – завопил Миша. – Пусти! Пусти, изувер, больно же! – Не смей так верещать! – зашипел Женя, уперев широко раскрытые глаза в глаза брата – сощурившиеся от боли и затуманенные навернувшимися слезами. Его лицо было так близко, что можно было разглядеть крохотные карие полосы, идущие от зрачка к краю радужки.       Мишка сдавленно всхлипнул и безуспешно попытался вырваться. Половина блёклых веснушек спряталась в складках светлого сморщившегося лица. - Ты здесь не один живёшь, понял? У вас стены картонные, тебя весь дом слышит! - Ещё несколько секунд подержав за ухо тщетно пытавшегося вырваться ребёнка, Женя тряхнул его напоследок и отпустил. – Трудно тебе прийти и спросить, а? Неужто трудно? – он сел на корточки, заглядывая в лицо старательно отворачивавшегося брата, а его голос резко сменил тон, став тише и растеряв всю агрессию. Ответа не последовало. – Ладно, иди. – Женя поднялся, опираясь длинными руками на свои тонкие ноги, легонько хлопнул Мишку по спине и пошёл к холодильнику - он же полдня планировал заняться обедом, но всё время отвлекался то на "грязный" пол, то на "пыльные" полки, протирая их по второму-третьему разу.       Только переступила мама порог сегодня утром, только повернулся ключ в замке, он сразу же ринулся в ванную, буквально сметя младшего брата с пути, включил воду и начал заново вылизывать всю квартиру – качество еженедельной субботней уборки, привычно затеянной матерью, его явно не устраивало. Сделав несколько неуверенных шагов, Миша застыл у двери и что-то невнятно пробубнил. – Что? – голос Жени, уже до пояса влезшего в зёв холодильника, звучал глухо. Не дождавшись ответа, он вылез и выпрямился, кисло морщась и отфыркиваясь. Мишка стоял в дверях, тоже морщась, по его щекам текли слёзы, а плечи дрожали. Крепко сжав губы, он несколько раз моргнул, мазнул рукавом по мокрым глазам и выпалил: – Дурак! – сорвавшись с места, он убежал.       Детей можно бить или тягать за уши, можно глумиться и издеваться над ними сколько хочешь в своё удовольствие, потому что им никто не верит и верить не хочет. Ведь взрослый человек всегда разумнее ребёнка. Женька вон совсем не боится, ещё бы – десятилетка-то сдачи дать не может! Вот погоди – приедет мама…       А хотя что мама? Женечка наконец-то приехал, Женечка отличник, Геша у нас старается, пусть отдыхает, Геша молодец… Тьфу! Поступил в какой-то Питербург у чёрта на куличиках и ходит теперь, всех жизни учит – то ему не так, это ему не эдак… Все делайте, как Евгений Львович захочет, он-то лучше знает, он из культурной столицы приехал, вырвался ради вас, замарашек! Цените!       Вот ведь инт... Интилегент – домашку сразу после школы делай, спать в десять часов ложись, по квартире не бегай… Ходит надутый, как пава, нос только к потолку не поднимает – разве что воротит от своих же родственников и морщится временами. Ещё убирается по три раза на дню, постельное бельё чуть не каждый день меняет, кофта каждый день новая… И где столько понабрал, поди ведь на какой-нибудь вшивой ярмарке…       А как борется за воспитание младшего брата, ой! Слова не скажи, от одного «дурак» глаза выкатывает так, что те чуть не вываливаются, а шипит ну точно, как змей, ещё и по губам может дать. Пока Мишка делает домашнее задание, расхаживает сзади по комнате, смотрит свысока, выпускает только в туалет, и то через раз. Зато хоть помочь может, если что, умный, что есть, то есть.       Нет, а зачем его оправдывать? Появился через столько лет, ни привет тебе, ни как дела, только недовольное фырканье и «не наступай на мокрое». Отпихнул и продолжил, пыхтя, мазать шваброй с новенькой яркой тряпкой по и без того чистому линолеуму, когда впервые за несколько лет увидел брата при свете дня. Приехал Женя поздно ночью, когда даже Миша уже спал и лишь слышал сквозь толстую ватную пелену шёпот матери, скрип дверей шкафа и шорох простыней. В сдавленном кашле, брезгливом ворчании и длинных гибких тенях в пятне жёлтого света из коридора отключающееся сознание брата не признало.       А потом началось – уроки при мне делай, комнату каждые два часа проветривай, руки перед едой мой, зубы по пять минут по три раза в день чисти… Книги читай, культурно просвещайся, философов цитируй! А не много ли захотел?       Стоило, наверное, просто проглотить обиду и молча уйти, тогда бы Женька занялся своими делами, приготовил бы наконец обед, а потом опять залез в ванную на час – это теперь его самое любимое место. Льёт воду почём зря, мыло переводит, моется по пять раз на дню, а никто ему и слова не скажет…       С другой стороны, тут уж надо быть совсем тряпкой, чтобы терпеть такое отношение. Как раз вот из таких, какие брат с собой зачем-то привёз – яркой и вкусно пахнущей, но нужной только для вытирания пола едкой мыльной жижей. Хотя мама терпит... Или просто не чувствует презрительных взглядов в спину. Да Женька вслух ей ничего такого и не говорил, может, кажется просто. Может.       Увлёкшись размышлениями, мальчик не заметил тощей фигуры в дверном проёме – дверь на этот раз лишь слегка скрипнула, не пытаясь слететь с петель. – Миша. – о, приехали, включил рассудительного родителя! Евгений Львович у нас общественные науки изучает, знает толк в общении с людьми, особенно с маленькими глупыми мальчиками! Перед тем как отвернуться, Миша успел заметить, что руки брата сцеплены в замок, а не сложены на груди, и ровные брови не пытаются переломить переносицу – он почти всегда хмурится, когда смотрит не на мыло или чистую посуду. – Отстань! – резко огрызнулся Миша, всё ещё сжимая в руках чужой планшет. – Дуй в свой универ и там командуй! – поудобнее перехватив гаджет, он со второй попытки разблокировал его и стал водить пальцем по экрану, делая вид, что страшно занят.       Сзади послышались тихие шаги и скрип покрытого ковром пола, на сгорбленную спину мягко опустилась длинная ладонь. Неужто стыдно стало?       Извинений, однако, за этим не последовало, зато холодные пальцы почему-то снова оказались на маленьком хрящеватом ухе. Мишка вырвался и резко развернулся к брату всем телом. Тот не двигался - так и застыл, сидя на корточках, с рукой, сжимающей воздух. В его светло-серых глазах металось недоумение, а брови, подрагивая, медленно сползались, и на сей раз это самое обычное, хоть в большинстве случаев и не предвещавшее ничего хорошего, мимическое движение с будто незнакомым пронзающим взглядом привели мальчика в непонятный, неестественный сковывающий страх. Женя сощурился, отводя голову назад и тихо-тихо произнёс: – Ты когда в последний раз уши мыл...?       Ситуация выходила патовая – соврать уже не получится, убежать тоже, и Мишка моментально сообразил, что ждёт его нечто похуже отрывания ушей. – Пошли, – молниеносно метнувшись к брату и ухватив его под локоть, Женя вскочил и решительно направился к выходу из комнаты. – Э-э-э, зачем? – Миша волочился за ним, не выпуская из рук планшет, старательно упираясь и пытаясь притормозить, прекрасно понимая, что его это не спасёт. – Мыть тебя буду, вот зачем. Маленькое чудовище… – затолкав брата в ванную и заперев дверь (будет больше времени, чтобы поймать беглеца, пока тот будет возиться с замком), Женя включил горячую воду. – Иди сюда, негодник…       Ухватив Мишку за шкирку, он поставил его на стул, стянул цветастую домашнюю футболку с дурацким рисунком и отобрал планшет.       Силком сунув вихрастую светлую голову под струю воды, Женя стал мылить и натирать уши брата, мылить и натирать, натирать, смывать, мылить… – Горячо! – пискнул Мишка. – Врёшь! – преспокойно парировал Женька, никак не желая оставить скрипящие уже уши в покое. – Маме скажу-у! – И я маме скажу, что у неё сын свинкой растёт. – продолжая удерживать чужую голову под потоками воды, он чуть отдалился, прикрыл один глаз, критически оглядывая свою работу. – Смотри, у тебя ещё и волосы сальные! Давай-ка заодно… – Женька схватил с тумбочки шампунь (полка, с которой он снял все стоявшие на ней упаковки, всё ещё обсыхала после уборки) и вылил, наверное, неприлично много на дёргающуюся уже голову, и снова стал натирать, натирать, натирать, смывать… Хорошо ещё, что у Мишки волосы были короткие, не то, что у этого чистюли, иначе неизвестно, на сколько всё это затянулось бы.       Однако даже головы Жене было мало. Он снова принялся начищать уши, причём тёр их раза в три сильнее и будто даже ожесточённее, чем до этого. – Пусти уже! Чистый ведь! – Миша стал ёрзать и дёргаться активнее, уши пора было спасать. Женька, затихший и молчащий уже несколько минут, только страшно и громко шикнул, а когда младший брат начал откровенно вырываться, ухватил его тонкую шею своей длинной ладонью ещё сильнее, надавив на две точки за ушами. Взвыв от боли, Миша понял, что тело его обмякло и всякое сопротивление бесполезно. Его просто прижали к ванной ногой, чтобы было удобнее, и продолжили издевательство. Кожа вокруг ушей страшно болела, будто трещала уже, а вода становилась только горячее и жгла голову, затекала в нос, норовила попасть глаза, так что приходилось жмуриться. Открыть глаза и пустить в них кипяток было страшно. Вдруг весь мир будто ушёл под воду, забурлив и заглохнув, и Мишка понял, что он умирает. – Ой, да хватит выдумывать, – всё приговаривал Женька, растирая голову брата, сидящего на его коленях, махровым полотенцем. – Вовсе и не больно. И вообще, мыться надо чаще, а то у тебя скоро прыщи расти начнут. Или уши отвалятся. Знаешь, какие у тебя там трещины? – он убрал полотенце и посмотрел на лохматого Мишку, нахохлившегося и жутко недовольного, заглянул в глаза. Лицо у него при этом приняло необыкновенно удовлетворённый вид. – Не дуйся, лопнешь. – он вдруг улыбнулся, показав ровные белые зубы, и легонько ухватил брата за нос. – Всё, слезай.      Спустив его на пол, Женя взял планшет и начал что-то там тыкать. Миша терпеливо ждал, когда же брат вернёт ему футболку, но тот лишь сунул ему в руки гаджет с каким-то видео и слегка подтолкнул в сторону двери. – На вот, просветись. Футболку новую возьмёшь, я эту постираю, – произнёс Женя, отодвигая стул и открывая дверцу стиральной машины. – Так я ж её только в четверг надел! – попытался протестовать Миша. – Ну да. А ты что её, неделю носить собрался?       Тут Миша сообразил, что этот разговор лучше не продолжать. Им обоим так будет лучше. Включив видео, он направился в свою комнату.       Из ванной послышался хлопок. Миша остановился.       «Это он стиралку закрыл?»       Раздался писк и низкий, гулкий звук набора воды, подтвердивший догадку.       «Он ведь не одну только футболку стирает...?»       Мишка обернулся, посмотрел из-за угла на закрытую дверь ванной и понял, что возвращаться туда, даже чтобы узнать тайну стиральной машины, он совершенно не хочет, так что осталось лишь уйти в комнату. *** – Вот тут, молодой человек, ваша комната, вы её держите в чистоте и порядке. Ремонт хороший, сами делали. – престарелая женщина неторопливо вошла в комнату, за ней проследовал с интересом озирающийся по сторонам подросток с коробкой. – Вы, Евгений, товарищ скромный, я вижу, но должна предупредить: девушек водить исключительно на чай! Про разнообразные сомнительные компании вообще молчу. Не пить здесь и не курить. Вон за той стенкой квартиру под технические помещения какие-то переделали, стену утолщили общими усилиями, но вы всё равно не шумите, особенно после девяти, я спать ложусь рано. – строгий взгляд старушки вдруг стал мягче. – Вы, милок, на кого? – На агронома. – Женя поставил коробку на пол и оглядел советскую комнату с советской же мебелью. Всё чистое, аккуратное, похоже даже на новое, будто и не жил никто. – Вот это хорошо. – старушка одобрительно покивала головой. – Вот на таких людях всё и держится: агрономы, инженеры, строители… А не эти юристы расфуфыренные с экономистами, расплодились как комары, деньги только высасывают… У меня такие чуть притон не устроили, благо, выгнала вовремя взашей. – она было нахмурилась, но, оглядев подростка, снова улыбнулась. – В шкафу вон книги стоят, можете брать, я вам доверяю. – она отдала ему ключи от квартиры. – Так, про кухню с ванной сказала, про свет тоже… Ну, если что непонятно будет, вы спрашивайте, не стесняйтесь. – она подбадривающе сжала локоть нового жильца и ушла в свою комнату.       Перетащив чемодан и сумку в комнату, Женя отдышался и сел на мягкую скрипящую кровать с толстенным матрасом, посмотрел в окно – серо и дождливо, прямо как говорила мама, когда отговаривала подавать документы в Петербург и убеждала выбрать вариант поближе, например, соцработника в университете их города. Жене и самому не сильно нравилась идея уезжать так далеко от дома, но всё же что-то внутри так хотело приключений, увидеть что-то новое, почувствовать волнение от исследования нового места. Да и институт очень хороший, с перспективами на работу, причём работать можно будет в родном городе. А соцработником только на очереди из пенсионеров смотреть или обувь в торговом центре продавать… Покопавшись в сумке, Женя вытащил из большого кармана файл и достал из него несколько листов – рисунки брата. На одном он сам, Женя и его лучший друг Стёпка, оставшийся дома, он уже два года учится в техникуме. Тут они все из палочек, а на рисунке, подаренном ему прямо перед посадкой на поезд, нарисован только он, больше похожий на муравья с чемоданом в окружении высоких серых домов-прямоугольников. На последнем рисунке только лицо самого брата, «чтобы не забыл». Женя улыбнулся и, нарыв в сумке скотч и ножницы, повесил рисунки на стену над кроватью. Довольно осмотрев работу, он удовлетворённо кивнул, улыбнулся ещё шире и, рванувшись, свалился на жалобно скрипнувшую кровать, радостно смеясь. ***       Он стоял в ванной и всё мыл, отдраивал свои руки, натирал их щёткой, вгонял под ногти мыло, ведь там наверняка осталась перхоть, вгрызлась в плоть, жир пробрался под кожу и начал пачкать всё изнутри, смешиваться с кровью, заставляя её густеть, светлеть и замирать… Дёрнувшись и подавив рвотный рефлекс, Женя закрыл глаза и ускорил темп – ему ещё обед готовить, мыть посуду, убирать всё, ещё нужно дать брату профилактический нагоняй, проконтролировать, чтобы он убрал завалы с пола… И куда ещё его деть на время влажной уборки в той комнате…       От мыслей, как в комнате будет хорошо и чисто, как прохладно там будет, когда свежий воздух сорвётся с обледенелых веток и заберётся через форточку в комнату, проползёт по полу, облизывая стопы, постепенно поднимется и вытолкнет всю духоту, Женя почувствовал облегчение. Он аккуратно отложил мыло, и, ещё с минуту подержав горящие руки под кипятком, открыл глаза, резко выключил воду и выскочил из ванной, даже не выключив свет, рванулся на кухню, грохнув пластиковой дверью-задвижкой, в два прыжка добрался до окна, рванул ручку, поморщившись от страшного жжения, и, по локоть высунув руки, погрузил их в снег, высокой шапкой лежащий на подоконнике. Тихое шипение потонуло в блаженном вздохе, чириканье воробьёв и радостных криках играющих в крохотном дворике детей.       Загремела посуда, зашипел газ на плите, завыла вытяжка, поглощая запахи со шкваркающих сковородок и бурлящих кастрюль. Родители вернутся к вечеру, так что простыми макаронами для неприхотливого брата не обойдёшься. Благо, в шкафу под окном есть свежие овощи (все подозрительные он оттуда выкинул в первое же утро), крупа на полках, масло, соль… Где соль?       Зрелище было странным и не то чтобы особо приятным – старый советский мультфильм не мог похвастаться хорошей графикой, а уж тем более качеством звука. Однако выключить его никакой возможности не было – брат как-то заблокировал планшет, так что хаотичное нажатие на все кнопки подряд не дало никакого результата. Ну, если втянуться… Даже забавно слушать шумящие голоса, совершенно не попадающие в древнюю лицевую анимацию.       Мораль, конечно, ясна и понятна, только вот если бы за ним летели щётки, тазы с водой, да ещё и страшное мочало в придачу, он, пожалуй, тоже попытался бы сбежать от такой чистоты. Да и наличие семейства крокодилов, преспокойно прогуливающихся по улице, было явно лишним – то ли у маленького грязнули было не всё в порядке с головой, то ли в Совке было действительно настолько плохо, как описывал в своё время дядя, имевший ранее привычку приезжать к ним в гости в перерывах между запоями. – Мишка! – крикнул с кухни брат. Как интересно, вот ему можно кричать на всю квартиру, а другим нет. – Мишка, поди сюда!       Поколебавшись несколько секунд, Миша всё же решил не идти на зов – обойдётся.       Через несколько минут Женя пришёл сам, снова застыл на пороге с непонятной физиономией. – Ты слышал, что я тебя звал? – говорил он спокойно, но сквозило в его голосе что-то такое… – Нет. – Миша сделал круглые удивлённые глаза и невинно похлопал ресницами. – Я, наверное, увлёкся, так интересно! – Это он произнёс, добавив чутка иронии, самую щепоть, чтобы брат мог что-то заподозрить, но ничего не мог доказать.       Глянув на экран планшета, на котором уже шла заключительная сцена с купающимися детьми, Женька застыл, и глаза его вдруг наполнились какой-то то ли тоской, то ли сожалением, заблестели, да так натурально, что Мишке вдруг стало стыдно. Брат его кошмарит только так, конечно, с самого своего приезда, но не со зла ведь. Старается вон, порядок наводит, с уроками помогает... Нет, он вредный, конечно, но добрый на самом деле. Хоть и слишком правильный стал с их последней встречи. Да и… мог бы хоть по голове потрепать, когда приехал, как раньше. Раньше он постоянно лез обнимать маленького ещё брата, а тот тогда и соображал слишком плохо, чтобы вырываться и выпутываться из мягких шёлковых волос, уворачиваться от ласковых ладоней и улыбающихся губ, так и норовивших уткнуться в щёку. Когда Мишка довёл себя до того, что сам уже был готов пустить слезу, Женя повёл носом, мазнул по стенам взглядом и поморщился совсем по-детски. Что-то шепнув себе под нос, он пошёл к окну и, приложив немало усилий, с грохотом и скрипом откупорил потрескавшуюся деревянную форточку, впустив внутрь свежий воздух. – Где у мамы соль лежит? – спросил он, направляясь к двери. – Соль? В холодильнике вроде. – ответил Мишка, вскочив с пола – холодный воздух уже норовил забраться под свежую футболку. Желая как-нибудь загладить свою вину за игнор такого замечательного, как внушила ему только что встрепенувшаяся совесть, брата, он оставил планшет и направился за Женькой в коридор. – В холодильнике? – переспросил тот, заметив, что Мишка идёт за ним. – Кто же соль в холодильнике держит? – ему даже в голову не пришло заглянуть туда. Да и до этого он её там не видел… – Не знаю, нравится ей так. Она вроде ещё что-то… Эй, ты чего? – пластиковая дверь кухни задвинулась прямо перед Мишкиным носом, и он чуть не налетел на неё. – Ты провоняешь. – донеслось с той стороны. Дверь Женька не держал, отошёл к плите, так что Миша всё же вошёл, не разобрав, что тот сказал. Заметив это, брат снова лишь слегка поморщился, а потом отвернулся и стал нарезать овощи. – А чего такого-то? – осторожно поинтересовался Миша, залезая на стул. Уж не обиделся ли? Хотя кому бы уж тут обижаться! – Провоняешь… – брат говорил, будто совсем не напрягая голос, и тот тонул в вибрирующем гуле вытяжки. – Чем это? – Жарниной… – это Женька пробубнил совсем уж тихо, так что непонятно было, это ли он сказал или что-то похожее.       Дальше они оба молчали, и заскучавший Мишка сам полез в холодильник искать соль. Женька следил за ним одним глазом, а когда брат протянул ему маленький полиэтиленовый пакетик с солью, натянуто удивился, смотря невидящими глазами куда-то насквозь, поблагодарил и снова отвернулся к овощам. Сухие волосы скользнули с плеч, и его лицо исчезло. ***       Вылив воду из тазика с яблоками, Женя поставил его на стол, а сам взял полотенце и, ухватившись за сковороду без ручки, ловко тряхнул её, помешал ложкой овощи, затем снова вернулся к разделочной доске и быстро-быстро застучал ножом, разрубая на мелкие кусочки морковку, и скинул её к другим овощам, помешал бульон в кастрюле, вдыхая запах, сощурился, кинул перец. «Говорил мне Стёпка на повара в шарагу»       На повара-то оно может и хорошо, но овощи стругать и яйца жарить Женя и так умел, а высшее образование вроде как получше будет, да и учиться ему здесь нравится: интересно, хоть и времени свободного часто почти нет.       Вдруг хлопнула входная дверь. – Антонин Пална, вы? – Женя вышел в коридор. Действительно она, только с подругой. Парень уже видел её несколько раз, разговаривал и даже был официально одобрен как «замечательный молодой человек», только за пёстрый фартук всё равно стало как-то стыдно. Женя неловко согнулся, вытерев об него руки и отвесив что-то вроде полупоклона. – Там обед готов почти, проходите на кухню. – Я тут ещё компот сварил, будете? – спросил он, доставая из холодильника кувшин и оборачиваясь на усаживающихся женщин. – Вот я тебе, Настя, говорю, видишь, не квартирант у меня – золото! И дом уберёт, и наготовит, и не тащит сюда никого, как тот! – Тот тоже не сразу потащил… – проворчала в ответ подруга. Та была по большей части в скверном настроении, и её надо было задабривать. – Приятного аппетита. – Женя поставил перед ними две тарелки супа, похлопал по карманам и огляделся. – Таблетки забыл… – он направился в комнату. – Что ещё за таблетки? – вслед донёсся настороженный голос. – От аллергии, Настасья Петровна!       Покопавшись в тумбочке, Женя выудил из неё упаковку таблеток и баночку с витаминами: через какое-то время после переезда у него периодически появлялся зуд и сыпь на коже. Чего он только не перепробовал убрать из рациона – безрезультатно. В итоге махнул рукой и списал всё нас стресс: сессия не щадила никого. На врача не было ни времени, ни желания, так что просто купил таблетки и крем, чтобы не чухаться по ночам и на парах, а то мало ли, побьёт кто, все сейчас на нервах.       Оглядев комнату, Женя понадеялся, что женщины сюда не полезут: он уже давно не убирался, завалил книгами весь стол, а пыль не протирал, наверное, уже месяц, его обязательно в это ткнут, хотя Антонина Павловна относилась понимающе: заглядывала перед сном, качала головой, смотря на сгорбившуюся над тетрадками и что-то бормочущую фигуру, иногда приносила нарезанные фрукты. Он потянул носом воздух и заозирался: в комнате явно чем-то попахивало. До того чтобы не менять и не стирать носки он ещё не опустился, ел всегда на кухне… Что ж такое? – Женечка, что-то случилась? – в комнату вошла Антонина Павловна. – Пахнет чем-то, чувствуете? – Женя глянул на форточку. Закрыта, значит, не с улицы. – Да у меня вытяжка барахлит, это от неё, наверное. Пойдём, пойдём обедать. – она утянула подозрительно оглядывающего комнату парня на кухню. – На, Настя, пробуй. – она села и налила подруге компот. Та попробовала и закивала головой. – говорю тебе – золото! Я с вас, Евгений, квартплату скоро вовсе сниму.       Женя отстранённо улыбнулся и покачал головой, вертя в руках банку с витаминами, отвернулся к окну. Запах не из кухни. ***       Мама всегда готовила сразу на четырёх конфорках – она приходила домой и готовила, готовила, готовила, а в перерывах между готовкой жаловалась, что она только готовит, готовит, готовит, а потом ещё и убирает всю квартиру. На кухне вечно было жарко и нестерпимо душно – запахи мешались в кашу, такую густую и жирную, что низко воющая вытяжка не справлялась, и было ощущение, что она вот-вот тяжело, надрывно закашляет, выплёвывая всё, что она уже успела проглотить, на плиту, прямо на еду, еду, еду, шкворчащую и варящуюся целыми днями, круглый год… Мама почти никогда не открывала окно, говоря, что ей так слишком холодно, даже летом, она ведь «зяблик», она отказывалась установить кондиционер на шкафу, называя это бесполезной тратой денег, она дышала этим смрадом, каждый день разным, но всегда одинаково мерзким, невыносимо густым и горячим, он просачивался ей в голову, обволакивая мозг и покрывая его скользким жиром, оседал на стенках лёгких, поэтому, поэтому она постоянно кашляла… Человек не может постоянно простужаться, не может быть настолько слабым иммунитет, н-е-е-т, всё это потому, что она постоянно торчала здесь, да ещё и жаловалась на это, подсознательно пытаясь вызвать к себе жалость.       Я тебе не помогаю, я делаю всё плохо, неаккуратно глажу, не везде вытираю пыль из-за собственной лени, притворяюсь, что протёр ковёр после того, как пропылесосил, хотя не делал этого, ведь я слаб, слишком слаб даже для того, чтобы банально отжать тяжёлую, старую, бесцветную уже и вонючую половую тряпку, я даже не могу запомнить, в каком порядке нажимать кнопки на стиральной машине...!       Но он больше её не осуждает, не обижается. Мама просто не знает. Она не понимает, что травит сама себя, она привыкла жить в грязи, но это закончится. Он смог понять, смог вдохнуть настоящий, чистый воздух, ничем не отравленный, свежий, вкусный! Он теперь знает, что значит «чисто» и что значит «грязно». Здесь грязно, грязно, нестерпимо гадко, словно в помойной яме. Конечно, он смалодушничал, вернувшись сюда лишь через три года после того, как у него наконец открылись глаза, но теперь он здесь, он спасёт их, вытащит отсюда, он…       Накатывая волнами, наваливаясь друг на друга, спотыкаясь, мысли путались и душили друг друга, завязываясь узлами и больно впиваясь в сознание. Выдохнув, задержав дыхание, он подошёл к плите, сдвинул овощи с разделочной доски в сковородку, где уже шипело покрошенное мясо, почувствовав при этом мурашки, пробежавшие по спине от неприятного звука стали, скребущей дерево, освободил руки и подошёл к распахнутому настежь окну, вытянул шею, закрыл глаза, и лишь тогда вдохнул острый холодный воздух. Влажный, прозрачно-чистый воздух Петербурга, почти ежедневно омываемого дождями, конечно, в тысячу раз приятнее, но что ж поделать. Всяко лучше, чем дышать промасленным, душным паром.       Младший брат что-то увлечённо рассказывал, тараторил, но он его не слышал, забыв почему-то о еде, о кухне, о квартире, о крохотном скромном мирке позади него, он с головой ушёл в белоснежное, колко-свежо пахнущее царство. А может… Приоткрыв один глаз, он глянул на ослепительно искрящийся, такой, кажется, чистый снег. В Петербурге никогда не бывает такого снега. Если там свежо – там влажно, дождь и нежный, мокрый ветер. Вспыхивает, клубится сотней оттенков серого небо над огромной площадью, разрезанное гигантской колонной, прогоняя под крыши туристов и умывая до блеска камень площади. Уютно шуршат сочной зеленью сады под миллионами тяжёлых хрустальных капель, поднимают вверх головы величественные памятники, и всё молчит, слушая дождь, внимая, сливаясь и утопая.       От дома его путь всегда лежал в одну сторону – что к институту, что на прогулку, что в магазин. Всё по длинным просторным улицам, мимо аккуратных клумб и угловатых резных домов, гордо и одновременно мечтательно смотрящих куда-то вверх, на золотые купола и шпили. В те редкие минуты, когда из-за туч выглядывало чистое, умытое солнце, блестящее для всех, отогревающее гранит мостовых и черепицу крыш, хотелось идти быстрее, чтобы поскорее оказаться на огромной набережной, вытянуться во весь рост и улыбаться солнцу тоже.       А сейчас… Он вдохнул непривычный морозный дух улицы – здесь и сухо, и свежо, и прохладно, так блестяще, так… Волшебно. Каждый вдох он делал, обещая себе, что следующий обязательно будет последним, но всё никак не мог оторваться, насытиться этим чудом, не мог уговорить себя отойти от окна в другой, так дивно пахнущий мир.       В детстве он умел дышать по-настоящему, умел различать такие оттенки запахов, которые не ощущал никто другой. Зимой запах всегда необыкновенный, особенно такими чистыми, ясными днями. Тогда, вдыхая промёрзлый воздух, слегка царапающий нос, вдыхая, вдыхая до предела, когда уже нет места в лёгких, можно на секунду уловить этот невероятный, пробирающий до дрожи запах.       Из воспоминаний его вырвал пронзительный детский крик. Открыв глаза, высунувшись ещё сильнее в окно, навстречу морозному ветру, Женя вытянулся, чтобы понять, что же случилось. Какого-то карапуза вели в сторону подъезда, взглядом его провожала кучка ребят. Приглядевшись, можно было рассмотреть капельки крови на снегу. Нос, наверное, расшиб, бедолага.       Вид ярких пятен на белоснежном покрывале будто ударил его по голове и оглушил, словно превратив в безвольного пленника разгневанной стихии, высунувшего голову над поверхностью бушующей воды за спасительным глотком воздуха, снова накрытого и сбитого солёной пенящейся волной воспоминаний.       В детстве его всегда пугали цветные пятна на снегу. Идя из школы домой, весело похрустывая снегом, лепя снежки и на спор с самим собой запуская их издалека в деревья, он мгновенно терял свой радостный настрой, стоило лишь ему заметить неестественно яркую кровь неподалёку от себя. Сразу в голове всплывали картинки, как и с какой силой, обо что мог удариться несчастный, как сильно у него болел нос (всегда почему-то он думал именно про нос, быть может, из-за того, что сам боялся его как-либо поранить), как он бежал домой в слезах. Даже если пятна были розовые или фиолетовые – всё равно страшно, так ещё и непонятно, что это. В голову впечатлительного ребёнка, не видевшего ночных зимних гуляний с хлопушками, лезли мысли разве что об инопланетянах. – Женька! – возглас брата вырвал его из прохладного марева и мигом вернул в реальность. – За едой-то следишь, нет? – А? – Женя часто-часто заморгал, пытаясь прийти в себя – снег будто начал сиять в несколько раз сильнее, ослепляя его. Должно быть, это из-за солнца. – Да, да, иду.       Помешав овощи с мясом на сковороде, позаглядывав в кастрюли, пытаясь сообразить, сколько же времени он пробыл в трансе, Женя всё жмурился и снова распахивал глаза, прогоняя наваждение – острые искрящиеся снежинки как-то пробрались к нему в голову и разблестелись перед глазами, мешая нормально видеть. Вот уж никогда бы он не подумал, что свежая голова может приносить вред – снег-то в ней, оказывается, тает куда медленнее, чем в каком-нибудь забитом душняке. Так всякий кипящий бред держится в крохотной горячей голове дурака, надышавшегося спёртым воздухом, долго-долго, всё крутится там и крутится, не давая покоя, мерещась глупцу хорошей идеей, а из головы нормального образованного человека вылетает сразу же за ненадобностью. – Ну так вот, – продолжил свой рассказ успокоившийся Мишка, уж было вскочивший, снова залезая на стул. – Я-то думал, этот шкаф его натурально сожрёт, такая злющая была у него рожа!       Схватив первое, что попалось под руку, – помидоры – Женя застучал ножом по доске, быстрей, сильней, громче, лишь бы развеять наваждение, лишь бы выгнать искры из головы, забив её чем-то другим – не совать же голову в духовку, чтобы они растаяли, в самом деле! – Ну, или затрёт до смерти. Прикинь, умывальник до смерти полощет в себе ребёнка! Глянув на плиту, а затем вернув взгляд на доску, Женя заметил, что все его руки в чём-то красном. Нет, он аккуратно резал, помидоры не лопались. Это кровь? Кожа лопнула? Быстро сметя все порезанные помидоры на блюдце, он пихнул их брату. – На! – сам он схватил со стола полотенце, быстро пропитывающееся краснотой, стал быстро вытирать зудящие руки. Господи, сколько ж на них всего налипло? А кожа всё-таки не выдержала, порвалась, и вся эта дрянь пробралась куда-то в мясо. – Ты чего? – с набитым ртом спросил Мишка. Брат стоял на месте, но всё порывался пойти то ли к раковине, то ли в коридор, при этом глаза его неотрывно смотрели в какую-то точку, а тонкие брови сошлись у переносицы. – Эй? Чего завис? – Миша ткнул брата голой ногой куда-то в колено, обтянутое джинсами. Тот тут же, словно ужаленный, бросился к двери, не глядя кинув полотенце себе за спину и крикнув что-то нечленораздельное. «Курева что ли в окне нанюхался…» - Подумал Миша, стянув с себя сухое полотенце, угодившее ему прямо на лицо, посмотрел брату вслед и засунул в рот ещё один сочный кусок. Странные какие-то помидоры… ***       Женя снова проснулся, в этот раз от несносного запаха: спать с открытой форточкой было ещё слишком холодно, как ни кутайся, мороз всё равно щипал за пятки. Заёрзав, он поморщился и застонал: вставать не хотелось, ещё и спина чешется, зуд никак не хочет проходить… Потянувшись к коже, Женя вдруг ощутил жгучую боль в ладонях, пришлось привстать и нащупать лампу. Оглядев руки, он тряхнул головой и моментально проснулся: кожа облезла и теперь ныла, словно ожоги. Женя встал с кровати и прошлёпал в ванну, удивлённо таращась на руки. Посмотрел в зеркало, задрал майку, оглядел спину. Вместо сыпи там краснели какие-то странные следы. Точно надо к врачу, может, подцепил чего… Он ощупал лицо, с ним вроде всё в порядке, следов больше нигде не было. Женя промыл руки холодной водой и вернулся в комнату, снова ощутив мерзкий запах. Он уже сделал генеральную уборку несколько раз, залез с тряпкой куда только можно, вылизал чуть ли не всю комнату, постоянно проветривал, но запах со временем становился лишь сильнее и тухлее. Антонина Павловна ничего не чувствовала. Но не может же ему казаться? Хоть одногруппника бери под белы руки и тащи нюхать. Намазав руки детским кремом, Женя натянул свитер и домашние штаны, открыл форточку и снова улёгся в постель, пообещав себе, что он либо избавится от этого запаха, либо съедет, даже если для этого придётся совмещать и без того тяжёлую учёбу с работой – просить денег у матери он не станет. *** – Лопнула, лопнула, лопнула, лопнула, лопнула! – зло шептал Женя, словно заведённый, держа трясущиеся руки в тазу с ледяной водой. Почему? Здесь слишком сухо? Он слишком часто их моет? Но как иначе – к ним ведь так и липнет пыль и всякая дрянь! Нет, кожа крепкая, кожа должна держать! Он уже всё отмыл, отмыл, всё чисто, ничего не осталось, ни пятнышка! – Женьк, ты чего там делаешь? – брат постучался в дверь, но входить не стал, хотя она была не заперта. Надо же, у кого-то проклёвываются манеры!       Сделав глубокий вдох, Женя вытащил руки из воды, схватился ими за края таза, поднял его, согнувшись ещё сильнее, и засунул в него голову. Взвыв от боли, он отпустил его. Кипяток! Таз грохнул о чугун, часть воды выплеснулась. Холодные руки вжимались в дымящееся лицо. Лицо недовольно шипело. – Есть пошли. – Сказал лениво Женька, выходя из ванной. От его взволнованности не осталось и следа. – О! – Мишка с довольным лицом вытянул из тарелки дымящейся жареной картошки макаронину. – Ля какая. – Случайно попала. – стрельнув глазами в сторону тарелки, ответил Женя. – Точно? – Мишка ехидно сощурил глаза. – Брешешь, по-моему. – Ешь давай, остынет. – подав брату пример, чудо-повар сам начал уплетать своё варево. Варевом оказалось рагу, причём вполне себе сносное. Он всегда считал, что недостаточно хорошо готовит, мать для него в этом деле всегда была идеалом. Ну, ещё Ленка из десятой комнаты, вот что-что, а за её шарлотку можно было хоть душу отдать, жаль, готовила редко, а угостила всего пару раз.       Увидев, что брат потерял к нему интерес, Мишка занялся своей едой. Как ни в чём ни бывало проглотив поджаренную макаронину и с удовольствием отметив, что Женька снова обратил на него внимание, он потянулся за солью, оставленной у плиты. – Мм, я уже солил. – сообщил Женька с набитым ртом, чуть не подавившись. – Мне так больше нравится. – Миша высыпал несколько внушительных щепотей соли на еду, перемешал.       Женя переводил свои зенки по пять рублей то на тарелку брата, то на него самого, не веря, что он серьёзно собирается это есть. Его «шедевр» был испорчен.       Довольно ухмыльнувшись, Мишка зачерпнул ложкой побольше картошки и отправил это в рот, блаженно зажмурив глаза и почавкав для пущего эффекта.       В жизни старшего брата явно наступил переломный момент – перестав пялиться на мелкого, он посмотрел на свою еду, а потом уставился куда-то в бесконечность, обдумывая суть бытия. Сути у бытия, судя по бледному Женькиному лицу, больше не было. – Мерзость. – вынес он свой вердикт, уткнувшись в свою тарелку и ковыряясь в её содержимом ложкой. – Как так можно… – аппетит его явно канул в небытие. – А чего? Очень даже неплохо. – с набитым ртом ответил ему Мишка, чуть не подавившись от смешков над нелепым потерянным видом старшего брата.       Снова поперхнувшись, Миша захихикал. Такой безысходности на лице брата он ещё не видел. Тот вдруг снова повернулся к нему и заглянул прямо в глаза. И снова смотрел он как-то жалостливо, будто скажет вот-вот «Зачем ты меня обижаешь?», как в какой-то книжке… Но Женька молчал, снова отвернулся, вздохнул, опять помешав свою еду. – Жень… – Тебе ещё уроки делать, ты помнишь? – оживившись, старший брат откинулся на спинку стула и вытянул ноги. – Да ну какие уроки, Жень? – обречённое Мишкино лицо вытянулось. – Кто ж домашку в субботу делает? – этот умник ещё вчера, в пятницу вечером, когда все заслуженно отдыхают и расслабляются, заставил его сделать половину. И ведь не отставал, расхаживал всё сзади, заглядывал через плечо, норовя ткнуть длинным пальцем в недостаточно ровную цифру - мало того что пихнул черновик ("в тетради должно быть чисто!"), так ещё и тут ровно пиши! Того и гляди, прописи купит, как у первоклашек. – Тогда помоги мне с уборкой. – спокойно предложил альтернативу Женя, мотнув головой. Ну, это уже беспредел. – Зачем ты вообще квартиру так вылизываешь? Мама же с утра при тебе везде убралась! – Не везде! – гнул своё вредный Женька. – В ванной она вообще почти не убирается, полка вся скользкая и в какой-то слизи, под ванной черно, а мыльница тяжелее раза в три, так давно её не споласкивали! Ещё бы чуть-чуть и там развилась разумная жизнь! А полы? Ты вот босиком ходишь и даже не замечаешь, сколько всего тебе на стопы налипает. И в комнате одна пыль… – он отвернулся. – Ещё будешь? – Буду. – Мишка довольно рыгнул и тут же схлопотал подзатыльник. Выложив на Мишкину тарелку остатки картошки, Женя взял сковородку и, включив воду, стал её мыть. – Ты чего, одну только сковородку моешь? – Обернулся Мишка. – Угу. – А зачем сейчас? – Чтобы не засохла. Иначе потом отмачивать придётся.       «Отмачивать»… От этого слова его передёрнуло. В голове, словно из мутной воды всплыла картинка из детства – гора немытой посуды в раковине. Мама махнула на неё рукой со словами «завтра вымою, сил уже нет»…       Она оставляла посуду. Она не мыла её сразу, только замачивала. Когда он приходил на кухню, чтобы эту самую посуду отмыть, он видел э т о. Жирные тарелки, чашки, ложки – ерунда по сравнению со сковородами и кастрюлями, наполненными мерзкой, ледяной, загустевшей водой с кусками разбухшей еды. И это нужно трогать. Это нужно мыть. После всего этого ему казалось, что его руки отвратительно пахнут, и этот запах не смыть, они будут вонять вечно, всегда будут жирными и сморщенными. – Мне вот папа как-то рассказывал, – Мишка уже умял добавку и заскучал. – Как они с мамой к какой-то знакомой ходили. Едят, значит, что-то, а она и говорит, мол, я по поводу посуды не заморачиваюсь, даю собаке облизать, да на полку ставлю. – он хмыкнул, почесав шею. – Папа сказал, что с тех пор они больше к ней ни ногой. – заметив, что история не произвела на брата никакого впечатления, и он так и продолжает скрести сковороду, Мишка понял, что ловить на кухне больше нечего. Он лениво сполз со стула, достал из-под окна яблоко, потёр его о футболку и пошёл к двери, положив фрукт в левую руку, чтобы Женька не увидел и не заставил мыть. Уже подходя к двери, он услышал его задумчивый глухой голос. – Миш. – заметил, зараза. – Чего? – Почисти зубы, – Женька неотрывно пялился на сковородку, которую тёр медленными круговыми движениями. – Помойся и смени одежду. – голос его звучал монотонно и неосознанно, так он увлёкся. – Это ещё зачем? – От тебя пахнет. Мишка принюхался. – Ничем не пахнет, чего ты выдумываешь? – «пахнет», ты посмотри на него, какая принцесса. Прыснув, Мишка вышел в коридор. *** – Женечка, а что это вы на кухне занимаетесь? – Антонина Павловна зашла на кухню и положила у плиты авоську с апельсинами. – К еде что ли поближе? – Угу. – ссутулившийся над тетрадью Женя почесал карандашом затылок. – Антонин Пална, у вас снотворного нет случайно? – он поднял на неё уставшие глаза. В комплекте шли тёмные круги под ними. – Слушай, где-то быть должно, сейчас поищу. – она ушла в комнату. Помедлив, Женя поднялся из-за стола и последовал за ней и заглянул в помещение, в которое его особо-то и не пускали, принюхался. Обычный запах комнаты, ещё сладкие духи, душистые яблоки, много запаха дерева от мебели… Ничего такого… – Вот, держите. Губы, что ли, обветрили? Там в холодильнике мазь есть. – Женя принял таблетки. – Вам бы нервничать поменьше, трясётесь всё над своей учёбой, отдыхать тоже надо. – изрядно повзрослевший за год парень закрепился в её сознании как исключительно прилежный и добросовестный ученик. – Угу… – Женя уселся обратно за стол и уставился в тетрадь, в которой между строк конспекта был нацарапан номер химчистки и список моющих средств, которые он ещё не попробовал. – Обязательно. *** – Чем занимаешься? – Женя вошёл в комнату, потирая влажную голову полотенцем – опять мылся, ещё и одежду сменил. Выражение лица у него было страшно довольное, надо же так радоваться мытому телу. Это, конечно, здорово, когда у него хорошее настроение, но, с другой стороны, за чистоту остальных обитателей дома он начинает бороться с удвоенной силой, причём против их воли. – Математикой. – Миша тихонько пнул ногой валявшийся на полу огрызок подальше под стол, чтобы брат ничего не заметил (главное не забыть потом убрать, он же наверняка во все щели с тряпкой будет залезать и отчитывать за каждую пылинку). – Ого, молодец. – Женька подошёл к столу и то ли хотел обнять брата, то ли потрепать его по голове, но вдруг отшатнулся и фыркнул. – Делом занялся наконец. – сдавленно похвалил он. Или упрекнул, фиг его знает. – Да хорош уже гнать, ничем не пахнет! – обиженно заявил Миша, неосознанно принюхиваясь. – Не пахнет, не пахнет. – подтвердил Женя, отходя ещё дальше. – Ты вчерашний номер понял? – он перевёл тему, занявшись подбиранием мелких игрушек с пола. – Понял. – Мишка повернулся к присевшему на корточки брату. – Вот ты меня гнобил весь вечер, а я взял и понял на свежую голову. – Вечно я у тебя какой-то злодей, никто тебя не гнобил! – «Всё тут понятно, решай давай…» – состроив рожу, Миша изображал брата. – У меня не такой голос. – ответил Женя, хотя было понятно, что он уже начинает сдаваться. – «При сложении двух десятичных дробей в столбик запятая одного должна находиться под запятой другого» – проворчал Миша тем же скрипучим голосом, ещё и наморщив нос. Женька опустил голову и мелко затрясся. Постепенно его хихиканье переросло в настоящий смех. Звонкий, весёлый, настоящий. Он смеялся впервые с тех пор, как приехал домой. – Ладно, ладно, сдаюсь. – посмотрев на брата, он поднял ладони вверх, признавая своё поражение. – Палач, мучитель и изверг. – поднявшись с пола, Женя положил горсть собранных игрушек в коробку, стоявшую тут же, и уселся на диван, сложив по-турецки ноги. Он глянул на стену, обвёл взглядом, совершенно обычным, не оценивающим, потолок, будто изучая, улыбаясь, кажется, ещё шире. Вдруг пропала какая-то напряжённость и колкость в его чертах, он расслабленно ссутулился и стал наконец похож на человека. – Ты скучал по дому? – неожиданно для самого себя спросил Миша. Не ожидал такого вопроса и Женя. – Скучал ли...? – не хотелось рассказывать брату, что он…чувствует на самом деле. Что он осознаёт. Мише не понять, во всяком случае, сейчас. – Ну… Думаю, да. Поначалу очень непривычно было в Питере. Знакомиться со всеми, местность изучать…       Что это? Ложь во благо? Правда, запрятанная где-то под дрожащим сердцем? Дом. Дом...       Он снова посмотрел на потолок и что-то в его взгляде поменялось.       Мамина еда, шутки тогда нестарого ещё папы, маленький солнечный дворик и старые друзья. Крохотный город и широкая речка, куда они с братом ходили купаться, чуть пригреет солнце, тихие леса, в которых он катал Мишу на снегокате зимой. Разве он любит всё это? – Помнишь, как ты меня отпускать не хотел? Ногу обнял и заревел. И дома, и на вокзале потом. – что-то непонятное, но очень родное, зарытое где-то глубоко-глубоко, как старая любимая игрушка, позабытая и пылящаяся на чердаке, скользнуло в Женином голосе. Этим были наполнены его глаза, когда младший брат, совсем ещё малютка, падал и начинал плакать, больно ударившись, или когда болел, когда смеялся или обнимал его.       «Любовь» – подсознание всё же выплюнуло слово, которое мальчишеский разум всё пытался не выпустить, со стыдом заталкивал куда подальше в память. Старший брат его любит, потому и возится с ним больше всех. Понятное дело, на маму не накричишь и не отчитаешь, но он ни разу даже не сказал ей чего-то такого, не было и тени упрёка в его глазах, когда он смотрел в глаза матери. Он просто тихо переделывал всё за ней, чтобы самому было комфортнее. Протирал полки какой-то химией, придирчиво оглядывал ворс ковров, особенно в этой комнате, вручную перестирывал одежду... Он здесь всего третий день, а переделал столько дел, сколько Мишу родители за год не уговаривают сделать. Всё что-то ходит, проверяет, чистит, перепроверяет и переделывает... И зачем? Вроде приехал отдыхать...       К семье приехал. К матери, папе и брату, а не к коврам, кипятку и стиральной машине. И когда только он успел стать таким чистоплюем? С каких пор родной дом кажется ему таким грязным, что он готов целый день ползать по полу с тряпкой в зубах? Ему это нравится? Он пытается помочь? Может, это для мамы...? Да по лицу не скажешь...       Женя морщил страдальческую мину только при младшем брате. В те же моменты, когда ему казалось, что на него никто не смотрит, он наблюдал за матерью странными, остекленевшими глазами, а его губы иногда слабо сжимались, подрагивая. Губы он, кстати, вылечил - раньше он их постоянно обгрызал, это Мишка, перенявший вредную привычку от брата, помнил точно.       Он мотнул головой, прогоняя странные мысли. Какая разница, как он там смотрит? Просто вредный чистюля, вот и всё.       Женя уже улёгся на диване, подложив руки под голову и рассматривая потолок мутным взглядом, думая о чём-то своём. Фырканья младшего брата, напряжённо обдумывавшего его поведение, он не слышал. – И что, прям уж так... Хорошо там? – Где? – Ну, в Питере. Ты ж так долго там жил и не приезжал. – Да, красиво там, просторно... – Женя напрягся, учуяв непонятные ноты в мальчишеском голосе. Не обида, но что-то такое... – Площади огромные, дома резные, аккуратные. Ещё... – А я слышал, там трупы в реке вылавливают! – перебил Миша. – Где это ты такое слышал? – Недоверчиво нахмурился брат, приподнявшись и оперевшись на локоть. – Ну, по новостям, от ребят... – Ерунда. Это тебе не захолустье какое, а цивилизованный город. – Женю передёрнуло. – Трупы в реке, вот ещё чего выдумал... – ворчливо добавил он, снова отвернувшись к потолку и поудобнее сползая с больших подушек. – Лучше бы тамошней архитектурой поинтересовался – просто загляденье. Что ни фасад – произведение искусства. А парадные какие! У нас вот колонны были в виде статуй, вроде древнегреческих, будто потолок держали. Миша тронут не был. – Ну да, чего тебе, у тебя вон собственная архитектура. – Женя мотнул подбородком на затерянные среди хлама сооружения из конструктора. - Сам делал или по инструкции? – Сам, конечно. Там инструкции скучные. И у меня несколько наборов смешались уже давно. – Я помню, ты и в детстве тоже не хотел по инструкции делать. А мне наоборот фантазии всегда недоставало. - Женька вздохнул, но тут же заулыбался. - Да ты не только из конструктора строил. Тебе когда деталей не хватало, ты пластилин откуда-то вытаскивал и долепливал что хотел. Ещё и карандаши в ход пускал, мол, забор у тебя. Помнишь?       Мишка помнил, и потому начал краснеть. Брат всё никак не хотел спускать с него глаз, а улыбался так широко, что казалось, он вот-вот рассмеётся опять. Зальётся совсем детским беззаботным смехом, как раньше, не стесняясь своих больных из-за любви к сладкому зубов, тряхнёт взлохмоченной нерасчёсанной головой и хитро подмигнёт, высунув кончик позеленевшего от леденцов языка. – А это у тебя что? – Женя сполз с дивана и, поправив повязанный на бёдрах шерстяной платок (он так часто переодевался, что из штанов остались только тонкие леггинсы), стал изучать одну из конструкций в куче игрушек. Не успев подобраться к ней поближе, он замер в позе каракатицы и уставился под стол.       Сообразив, что произошло, Мишка почувствовал пробежавший между лопаток холод. *** – Жека, ты чего убитый такой? – Сашка подвинулся, удивлённо глядя на свалившегося рядом товарища. Тот сложил облезлые руки и мокрую голову на стол, что-то неразборчиво буркнул, почесал спину под растянутым серым свитером. – О, Александр, здравствуй. – к ним присоединился ещё один студент. – Здорово, Андрюх. – Андрей поставил на стол свой поднос, и они пожали друг другу руки. – И тебе привет от соседней кафедры, Евгений! – на приветствие не последовало никакой реакции. – Жень? А, Жень? – Сашка подёргал приятеля за плечо. – Жень! – А? – заспанный Женя вскинул голову, махнув копной поредевших волос, вытер рот рукавом. Немного придя в себя, он поморщился и пихнул Сашку в бок. – Чё делаешь-то? – Ты бухал что ли всю ночь, чё с тобой такое? – Да пошёл ты… – Женька снова поморщился и уложил голову лбом на стол, руками обнял сам себя и стал начёсывать бока. – Работал я. – Так ты ж на бюджете? У тебя что, девушка что ли появилась? – Сашка придвинулся поближе. – Отвали… – Сонно буркнул Женя и потёр ногу о ногу. – Ты Борисычу так же на паре скажешь? Женя застонал и уложил голову на бок, отвернувшись. – Деньги мне нужны… На химчистку. – Типа… – Сашка его явно недопонял. – Зачем она тебе? – Вмешался Андрей. – Чё вы пристали? Надо и надо. – Надо тебе к врачу, Жендос, а это туфта какая-то. Иди поешь хоть. Женя повернул к нему голову. – Какая часть фразы «Мне нужны деньги» тебе не понятна? – его синяки под глазами больше напоминали фингалы. Он прекрасно понимал, что у его товарищей денег не больше, чем у него, а у матери с отцом он не хотел просить из принципа, даже звонить перестал, чтоб не сорваться или не вызвать ненароком беспокойство, а когда они звонили сами, отбрыкивался учёбой и всячески укорачивал диалог. – Или мне у тебя начать просить? – Ну, знаешь, на обед у меня денег хватит. – Сашка глянул на Андрея. – Давай мухой. И чай покрепче возьми! – тот кивнул и направился к кассе. – Тебя какая муха укусила, какая химчистка? – Воняет у меня чем-то, жить уже не могу. – Скривился Женька. – Всё отмыл, и никак. – А тараканы-то есть у тебя? – Нет у меня никаких тараканов. – У всех есть тараканы, ты их просто не видишь. – Биолог ты хоть куда… – Женя прикрыл глаза. – Так, давай не отключайся. – Сашка снова потормошил его за плечо. – Ты под шкафами протирал? – Да протирал, протирал… – А двигал? Женька открыл глаза. – Зачем? – Ну как зачем, ты ж шваброй до стены так не достанешь. Ты в курсе что к тебе могла кошка какая-нибудь запрыгнуть и сдохнуть в какой-нибудь щели? Женя приподнялся и, нахмурившись, глянул на товарища. – Ты серьёзно сейчас? – Абсолютно. У меня к знакомому так запрыгнула, родила и убежала, котят потом откормил и раздал, благо, нашёл вовремя по писку. – Да я вроде фонариком светил, нет там ничего… – А может за шкафом застряло что-то? Всё, ешь давай. Андрей поставил перед ним поднос. Уставившись в салат и уже не слушая продолжающего рассуждать Сашку, Женя мысленно вернулся в квартиру. *** – Жень, Жень, да ты чего? – глядя в пустые глаза идущего на него старшего брата, Мишка понимал, что спрыгивать с кресла уже поздно, но Женька лишь отодвинул его, забрался под стол и вытащил огрызок. Даже этой возможностью сбежать ребёнок не воспользовался и тут же пожалел: выпрямившись, старший брат смотрел на него безжизненно посеревшими глазами. – Это что? – сухой безэмоциональный голос пугал, пожалуй, даже больше крика. – Тебе вообще плевать, что я тут делаю, да? – Жень… – Ну скажи честно, плевать же? Отскабливаю там что-то от плиты, пол мою, это ж ерунда всё, да? – Мишке показалось, что голос брата дрогнул, а глаза помутнели. Когда он попытался встать и подойти, Женька лишь отшатнулся, а потом и вовсе выкинул несчастный огрызок прямо в открытую форточку и отошёл к комоду. Покопавшись в нём, он вытащил из него ком одежды и ушёл. – Живо иди сюда! – раздалось из глубины квартиры. В ванной полилась вода. – Пока весь не отмоешься с мочалкой, – смотря на брата, Женька начал мелко дрожать. – Даже не думай показываться мне на глаза! – Он выбежал, хлопнув дверью, и ввалился в туалет. Его стошнило. Мишка приоткрыл дверь. – Ты живой там? – Мойся! – рявкнул брат в ответ и издал какой-то мерзкий булькающий звук.       Мишка уселся на стул и сжал руки в кулаки. Женька придурок, конечно, но тут, наверное, он сам виноват, и правда некрасиво вышло. Хотя кто его просил под стол лезть? Не полез бы – не узнал бы. Ладно, так себе оправдание, но это же перебор? А дальше что, воротнички будет ему гладить и заставлять носить? Уже и огрызок бросить нельзя… Позлившись на брата минут пять, Мишка всё же признал свою неправоту. Он выглянул в коридор и обнаружил, что Женька уже от чего-то оттирает пол. – Жень, извини меня, а? – подал он голос из-за двери. – До фени мне твои извинения. – буркнул Женька и принялся тереть пол ещё ожесточённее. Мишка подошёл к нему. – А ты что делаешь? – А не видно? – огрызнулся брат. Мишка присмотрелся. – Вон то пятно что ли? Мыльная губка окунулась в ведро и снова заходила взад-вперёд. – Жень, это ж линолеум, он под дерево, тут везде пятна, это рисунок такой. На него тут же уставились злые глаза. – Иди мойся уже, заколебал… – Женя снова запыхтел над пятном. – Так ты все полотенца в стирку кинул.       Что-то пробухтев, брат поднялся и утопал в комнату родителей. Понаблюдав за вылетающими из шкафа простынями, Мишка понял, что комнату родителей, доселе нетронутую Женькой по каким-то уже разбившимся моральным принципам, тоже ожидает генеральная уборка. Не став дожидаться, пока из шкафа полетит и их одежда, мальчик успел сгонять в свою комнату и утянуть оттуда в ванную планшет, спрятав его под одеждой, а потом встать на то же место у пятна. Брат вернулся с полотенцем, но в руки его не отдал, а положил в ванной, буркнув, чтобы «грязнуля» не прикасался к нему, пока весь не вымоется. Когда Женька вышел, Мишка ещё раз обнюхал себя. Вот ведь напридумал…       Всё-таки бросив осточертевшее пятно, Женя занялся комнатой родителей: вынес и рассортировал бельё по кучам для стирки, протёр пыль, пропылесосил, прошёлся по ковру тряпкой, проветрил… Подумав, снял с кровати постельное белье, поднял матрас и прислонил к стене, его тоже протёр и пропылесосил, принюхался. Вроде сносно. Выйдя в коридор, он подхватил ведро, вылил на кухне мыльную воду и налил новую, добавил средства и протёр ковёр в комнате брата, всё время принюхиваясь к ковру: ему всё мерещился какой-то сладковатый запах, то ли от яблока, то ли… Подойдя к окнам и трудом сдвинув с места щеколды, Женя распахнул окна и вдруг глянул на потолок. Мало того что люстру не протирали, кажется, с тех пор как повесили, так ещё и на потолке какое-то пятно. Ну молодцы, конечно…       Прогрохотав лестницей и притащив свежие тряпки, Женя стал вытирать лампочки и окружающие их стеклянные цветки, затем цепь, на которой держалась люстра. Перейдя наконец к пятну, он понял, что просто так уходить оно не хочет. Белить что ли придётся… Ну или…       Одним махом спрыгнув с лестницы, Женя откопал в самом дальнем папином шкафу растворитель и снова полез к потолку. Проведя намоченной едкой жижей тряпкой по пятну, парень распахнул глаза от удивления: ему показалось, что пятно стало чуть больше. Провёл ещё раз – ещё больше. Он вылил ещё растворителя на тряпку, даже не заметив, что попал себе на руку, и принялся с нажимом оттирать пятно, становящееся всё больше, всё рыжее и рыжее, начинающее источать запах, тот самый запах, этот…       Отпрянув от увеличившегося до размеров его головы пятна, Женя оступился и кубарем свалился на пол, чудом не уронив бутылку. Поставив её на пол, он задрал голову: пятно расползалось уже само по себе, в углах комнаты образовывались такие же, и все они становились всё больше и больше, стремясь затянуть весь белоснежный потолок, но вдруг все они словно втянулись куда-то вверх. Ошарашенный Женя не мог даже двинуться или моргнуть, он всё наблюдал, как пятна вытворяют какие-то совершенно неестественные движения, и те, выгнувшись обратно, словно наполненный водой натяжной потолок, лопнули, взорвались тысячами вонючих рыжих тараканов, летящих с потолка гроздьями, цепляющихся за мебель, хватающихся за всё, до чего только можно было дотянуться и бежали прямо на него… Женя закричал. ***       Звонко лязгнув ключами, Женя распахнул железную дверь и, не стягивая с себя мокрые куртку и ботинки, прошёл в свою комнату, не обратив внимания ни на Антонину Павловну, ни на говорившую с ней молодую женщину. Он уже ни на что не обращал внимания – ни на дёргающийся от, как назло, затянутых пар глаз, ни на подвёрнутую в суматохе на лестнице института ногу, ни на ноющее от столкновения с каким-то особо одарённым велосипедистом плечо, ни на то, что он был абсолютно мокрым с головы до ног, пока нёсся домой под ливнем и волнами из луж, поднятыми колёсами летящих мимо машин. Ему казалось, что он больше никогда и ни на что не сможет обратить внимания кроме этого грёбаного шкафа, а если за ним ничего нет, то он добровольно наденет на себя смирительную рубашку и противогаз с пятью фильтрами, и попросит упечь его в самую стерильную камеру. Обняв шкаф сбоку, Женя с усилием приподнял его и сдвинул буквально на пару миллиметров. – Что ж ты делаешь-то, окаянный! – ахнула вбежавшая Антонина Павловна. Женщина реагировала не так остро, лишь хмурилась. – Я что делаю? – Женя ткнул себя пальцем в грудь и стал медленно подходить к старушке. – Это я что делаю, Антонина Пална? Да тут воняет как в могильнике, и если я не найду откуда, я тут всё разнесу! – он понимал, что перегибает палку, но остановиться уже не мог, каждая секунда в этом затхло-гнилом запахе будто сводила его с ума. – Вот скажите, здесь пахнет или нет? – Он обратился к женщине. Та нахмурилась, потянула нос воздухом. И покивала. Она согласна. – Видите? – Женя указал на неё и посмотрел на хозяйку. – Вот видите, воняет! А я вам что говорил?! – Крикнув на остолбеневшую старушку, он снова ринулся к шкафу. Верно, злоба придала ему сил, потому что шкаф поддался гораздо легче. Опустив его на ковёр, парень уставился на большое ржавое расплывшееся по обоям пятно. Осмотрев его, Женя ткнул в него пальцем и повернулся к хозяйке. – Вы знали? – его голос сорвался. – К нему даже подходить не надо, смердит хуже покойника!       Антонина Павловна лишь вздрогнула и замотала головой, попятилась от нависшего над ней парня. Тот лишь махнул рукой и уверенно пошёл в ванную. Подхватив огнетушитель, он вернулся в комнату, и, отпихнув от пятна настороженно разглядывающую его женщину, с размаху приложил его дном об стену, не обращая внимания на крики за спиной. Стена выдержала два удара, на третий пустила трещины, на пятом же, когда Женя яростно взмахнул огнетушителем до хруста костей и со всей силы шарахнул им об стену, та взорвалась облаком белой пыли и раскрылась пастью чернеющей дыры. Вытянув из неё огнетушитель, Женя уставился во вдруг ожившую темноту: из неё, шевеля усами, высунулся крупный таракан. Потом ещё и ещё, выбегали из дыры и бежали по полу, по стенам, спасаясь, или наоборот, радуясь свободе. Женя отпустил грохнувший по полу огнетушитель, и, не оборачиваясь, задал вопрос в тишину: – Что там? Ответа не последовало. – Почему они там?! Ничего.       Женя с рыком засунул в дыру руку, чем вызвал ещё более активную беготню насекомых – не только разнообразных тараканов, ещё и каких-то сороконожек, мошек, пауков… Что-то нашарив, он с силой дёрнул это на себя, ещё и ещё, пока, чуть не упав на спину, не вытянул какой-то крупный предмет, кишащий крылатыми и многопалыми созданиями. Смердело от него как от рванувшего баллона с озоном, по форме, кстати, напоминает. Смахнув с ближайшей к себе части роившихся насекомых, Женя застыл на месте. Женщина, всхлипнув и выпучив глаза, медленно осела на колени. У их ног лежало как следует сгнившее и объетое тело, тошнотворно смердящее, судя по размерам, ребёнка лет восьми. Переведя взгляд на дыру, Женя увидел торчащее из неё нечто – оторвавшиеся ноги.       Антонина Павловна упала в обморок. ***       Поставив видео на паузу, Мишка насторожился. Это Женька закричал или с улицы? Отложив планшет, он слез со стула и снова прислушался: тишина. Раньше он хоть топал, а сейчас совсем затих. Мишка ещё раз глянул на экран планшета, пытаясь сообразить, сколько времени он так просидел. Полчаса? Час? Быстро сняв одежду и натянув на себя новую, он выскочил в коридор и замер: на месте пятна в пол был чуть ли не до середины лезвия вогнан большой нож. – Жень? Тишина. – Женя? Сделав несколько шагов, Мишка выглянул из-за угла. Входная дверь закрыта. Хотя чего уже прятаться – он себя и так только что выдал. Шпион из него, конечно, никакой. – Жень, не смешно! – он направился к своей комнате, наверняка брат захотел заново её отдраить. Мишка замер на входе.       Старший брат стоял к нему спиной прямо, расправив плечи. В правой руке, расцветшей ярко-красными пятнами и местами вздутой, он держал прозрачную бутыль, по полу его окружало тёмное мокрое кольцо. Женя поднял вторую руку, облил её жидкостью из бутыли и, сжав кулак, молча наблюдал, как по вздувающейся коже расползается воспаление. Глянув на отброшенную бутыль, Мишка понял, что это растворитель. Вдруг Женя обернулся. ***       Ему пришлось облить себя и вылить растворитель вокруг кольцом, если бы он не успел этого сделать, они бы заползли на него, все эти тучи набросились бы и стали кусать его, тогда их было мало и они делали это исподтишка, а теперь они могут сожрать целиком, вот только он этого не допустит, он…       Обернувшись, он увидел младшего брата, стоявшего совсем рядом с ним. С ними. – Миша… – Он потянул к нему руки, но тот почему-то отступил. Правильно, не надо сюда заходить, здесь так опасно, здесь… Брат это всё, что у него осталось, пускай он слишком слаб, да пропади пропадом мать с отцом, его брат ещё такой маленький, он же тоже… Его же ещё можно…       Заметив запрыгнувшего на плечо брата таракана, Женя без раздумий вышел из спасительного круга и сшиб его одним метким ударом. Брат снова отшатнулся, а Женя снова потянул к нему руки. Он же чистый, они оба, они могут просто закрыть эту дверь, могут убежать и… ***       Глаза Жени горели безумием. Такое не спутать, не подстроить, нет. Широко распахнутые и подёргивающиеся чистые бледно-голубые глаза, растянувшаяся вдруг по обожжённому химией родному лицу неуместная неестественная улыбка, такая до боли родная и такая страшная, что хочется убежать и зарыться в землю, чтобы никогда не видеть… – Миша… – брат потянул к нему руки, но он вовремя отпрянул, неспособный ещё совладать с ватными ногами и убежать, цепляясь в глазах за что-то знакомое, так тепло мелькающее… – Мишутка!       Миша замер на месте, а брат вдруг рванулся к нему, распахнув руки, опустившись на колени, и обнял крепко-крепко, закопавшись трясущимися длинными пальцами в волосы, прижавшись щекой к щеке… ***       Обняв брата, Женя почувствовал себя абсолютно счастливым, что дотянулся, что спас, вон он, родной, живой, чис… Втянув воздух, Женя закричал и резко отпрыгнул, уставившись на свои руки и тело – его защита разорвалась, скверна расползалась по коже и влекла к себе полчища зловонных насекомых. Женя запрыгал на месте, отмахиваясь от заползающих на него тварей, скидывал их куда подальше, но… Он уставился на брата. К нему они подбегали тоже, забирались повыше, ползали по глазам, заползали в приоткрытый рот… Почему… ***       Не успел Миша сцепить пальцы на спине так тепло обнявшего его брата, то ли чтобы прижать его к себе ещё крепче, то ли чтобы оттолкнуть, как тот вдруг отскочил, закричал и зашёлся в странном танце, нанося удары по собственному телу, брызгая не высохшим ещё растворителем. Резко остановившись, он уставился на младшего брата всё теми же глазами, но теперь он не улыбался, а кривил рот, и лицо его выражало какое-то совершенно невыразимое горькое отчаяние. – Т-ты… – Он сделал к нему шаг и Миша заметил, что с его волос тоже капает растворитель. – Ты не вымылся?! – Голос сорвался на крик. Мальчик не мог даже шевельнуться.       Он вдруг понял.       У Женьки были карие глаза.       Брат вдруг замахнулся и нанёс ему ощутимый удар в плечо, потом в живот, ущипнул за шею, так, что стало трудно дышать, и всё смотрел куда-то на пол, словно пытаясь за что-то ухватиться на его теле, словно пытаясь что-то с него скинуть, и глаза его с каждой секундой наполнялись всё большим и большим отчаянием, горечью и болью, из глаз потекли слезы.       Всхлипнув, Миша наконец смог сделать шаг назад, затем ещё и ещё, быстрее и быстрее отступая от беснующегося брата, но вдруг, споткнувшись о торчащий из пола нож, свалился на пол, осознав, что теперь ему не спастись. Брат навис над ним, безжизненные сухие волосы свалились с плеч, скинув на лицо мальчика несколько невыносимо жгучих капель. – Почему…? – прошептал Женя, склонившись над ним и заглядывая в лицо, уронил на его лицо несколько не менее обжигающих слезинок, скривился, сжал дрожащие губы. – Ну почему ты не сделал, как я сказал?       Миша не смог раскрыть рта.       Брат вдруг схватил его за шкирку и грубо закинул в ванную комнату, так, что Миша налетел животом на ванну и согнулся пополам от боли. Сзади хлопнула дверь, хрустнул замок. Взяв его за пояс и поставив на стул, Женя смотрел куда-то насквозь и медленно стягивал с него одежду, руками оставляя на коже кровавые следы и размазывая растворитель. На секунду отвернулся, что-то беззвучно говоря одними губами, включил воду, медленно стянул с себя кофту, обнажив испещрённую шрамами спину. На его теле совсем не было волос.       Именно в этот момент сознание почему-то решило действовать и заставило ноющие от напряжения мышцы сократиться, бросило тело к двери, но брат ловко поймал Мишу за шею и бросил к стиральной машине, заставив юное тело хрустнуть костями, а затем, разъярённо сверкая глазами, с размаху отвесил ребёнку тяжёлую пощёчину, и тот потерял сознание. ***       Он больше не жил в центре. Даже если бы Антонина Павловна после сердечного приступа осталась жива, стену бы вымыли, идеально залепили и заклеили новыми обоями, да ещё платили бы сверху, он всё равно там не остался бы. Переехал в общежитие, хоть и далеко от института, зато не дорого, хоть и шумно, грязно и вонюче, но есть стол где можно заняться домашним заданием и постель, где можно спать ночью вместо того чтобы горбатиться за гроши или звонить матери и просить денег. Он уходил отсюда рано утром, чтобы погрузиться в улей, гудящий и дребезжащий, дурно пахнущий и размазанный. Грязный, мутный дождь, отравленная, гниющая трава, кисло-горькое небо. Снег же от массы людей не тает, но превращается в бурую кашу, что вялым потоком стекает с тротуаров на проезжую часть, смешавшуюся в сплошной стальной поток ржавого шума, скрежета и рёва. От духоты ощерившейся неприветливой толпы, спешащей непойми куда и выделяемой ей едкой грязи, этого вязкого болота под ногами, город кажется малюсеньким, тесным, кричащим от зноя - будто миллионы букашек стиснуты в маленькой баночке, душат, душат и давят друг друга… Он приходил в институт, учился, пробирался к спальному месту всё той же дорогой сквозь всё тот же кромешный ад, ставший до боли привычным, так сросшимся с сознанием, так его задавившим, что оно забыло, что есть какой-то мир за пределами этого кошмара…       Для соседей он был обычным ботаником-чистюлей в колючем свитере, тратящим кубометры воды на оттирание кожи и комнаты, не желающим ни во что вмешиваться, слепым и глухим, когда дело касалось кого-то кроме него, настолько влезшего в себя, что даже умирающего щенка не заметит и не поможет, они же для него – безликой шумящей массой, гулкой и воняющей спиртом и сигаретами.       Почему он так долго не возвращался домой? Потому что долго терпел. Терпел насмешки, шумные тусовки за стенкой, подкинутых дохлых голубей с петардами внутри, попойки и драки, пролетающие перед глазами, как и сменяющие друг друга дни. Но однажды всё закончилось пятью скинутыми в Неву трупами. – Ты только попробуй себе представить, Лена, – он сидел на полу рядом с ней, окровавленной и кашляющей остатками непереварившегося ужина. – За ним никто не смотрел, а он взял и залез в стену, а взрослый ведь уже был парень. Залез и застрял, потерял сознание, его и закатали в стену, представляешь, Лена? – На тот момент Лена ещё не остыла. – Подумали, что уехал с отцом, потом искали везде где только можно, исползали все подвалы, пока он сидел в стене, прижатый горячими трубами и балками. Лена, может, он даже звал на помощь, но старуха его не слышала, ты можешь себе такое представить…? Я бы вот не смог.       Иногда в реках Петербурга и правда плавают трупы. ***       Миша очнулся, когда обжигающая, исходящая паром мыльная вода в ванной дошла уже до уровня его подбородка. Женя стоял рядом и мягко отирал его переломанные ноги своими воспалёнными, но чистыми розовыми руками. Встретившись с ним взглядом, старший брат ласково улыбнулся и потрепал его волосы, оставляя на них сладко пахнущую клубникой пену. – Всё будет хорошо. – нежно шепнул он. – Я тебе обещаю. Взяв Мишу за шею, он открыл ему рот и пихнул туда кусок мыла, надавил, погружая голову мальчика в воду и держал его до тех пор, пока цепляющиеся за него ручонки не ослабели и не провалились в воду.       Женя сидел на стуле, в чистой одежде, держа на руках брата, такого чистого и красивого, с розовыми щёчками и влажными короткими волосами. Заметив маленькую коричневую точку на щеке, он нахмурился и попытался оттереть её пальцем. Не вышло. Оглядев Мишу, Женя нашёл ещё и ещё, по всему телу. – Не волнуйся, это мы тоже уберём, на тебе ни следа не останется. – Женя стянул с головы полотенце и встал. – Будешь чистый-чистый, как я. – одной рукой открыв стиральную машину, он критически осмотрел её: не поместится. – Ну да не беда. – продолжая аккуратно удерживать брата, он приблизил его руку к краю машины и резким движением сломал руку в локте и в кисти. То же он провернул с другой рукой и с ногами. Покончив с запихиванием брата в тесный ящик, он налил в нужный отсек побольше моющих средств, потыкал на кнопки и напоследок, перед тем как запустить барабан, помахал Мишке рукой и сквозь полившуюся пену разглядел, как тот помахал ему в ответ. Омыв кипятком, а затем холодной водой снова начавшие кровоточить руки, Женя присел на стул и задумался. Долго отдыхать нельзя. Ещё предстоит столько работы! Скоро родители вернутся с дачи, привезут кучу грязных овощей, надо будет их все хорошенько отмыть, одежду ещё застирать, наверняка она пропахла костром… Папа вообще любитель там пожить. Они оба обожают ковыряться в земле, приезжают потом грязнючие. Им понадобится помощь.       Женя вышел в коридор, выдернул из пола нож и покрепче сжал в руке.       В наполненной натужным жужжанием и треском стиральной машинки ванной погас свет.