Разговаривать нужно уметь

      Как ни странно, они — полные противоположности друг друга. Волков смотрит уверенно, наблюдает за каждым говорящим с Сережей по долгу службы, контролирует все, на редкие вопросы отвечает коротко, держится поодаль от Разумовского, но каждый раз готов впрячься, если тот вдруг почувствует себя некомфортно или в опасности. И Сережа соврет, если скажет, что не чувствует почти постоянно колючий взгляд на своей спине. Волков рядом, все видит, слышит, замечает, не отвлекается на разговоры и всегда держит происходящее в своих мощных, сильных руках.       Разумовский же совсем другой. Он менжуется, слыша вопросы не про его соцсеть, а на отстраненные темы, повторяется, когда рассуждает о чем-то с журналистами или «шишками», может горбиться, ощущая дискомфорт, оборачивается нередко на Олега, чтобы посмотреть в голубые глаза и выдохнуть — даже слабовидящий заметит, как меняется взгляд Волкова, стоит Сереже обернуться или напрячься, делая шаг назад — на подкорке будто бы татуировкой написано «сзади помогут, сзади он, и он поможет». И с Олегом за спиной он чувствует себя намного увереннее, но, конечно, иногда и этого не хватает. Тогда Волков тенью скользит за ним повсюду, стараясь незаметно коснуться локтя в поддерживающем жесте или улыбнуться мягко, когда Сережа на него оборачивается, сипло вдыхая через нос.       Любой, кто в здравом уме, поймет — они не только из-за работы вместе. Да и разве телохранителю разрешается ночевать прямо в спальне, в одной постели с тем, кого он охраняет? Правильно, нет. В кресле напротив или под дверью — пожалуйста. Но у них все иначе, Олегу позволено столько, сколько Сережа еще не позволял никому.       И сегодня, когда через пару часов было назначено важное интервью, Разумовский весь извелся, изнервничался, представляя, насколько ему нужно собраться, чтобы держаться стойко и гордо — ровно так, как подобает миллионеру, филантропу и создателю бесконечно важной соцсети. Не то что бы он не был готов говорить на тему своего детища, ни в коем случае, но вот журналисты любят пощекотать щепетильные местечки, разодрать душу и залезть в нее так, что из груди только ноги потом торчат. И это Сережу выматывало похлеще долгой работы за компьютером.       — Серый, — зовет его Олег, чувствуя напряжение всем телом и будучи наготове, чтобы в любой ситуации поддержать, спрятать в своих объятиях родного человека и вновь рассказать, насколько он у него гениален и хорош. — Не полезут они в постель, ясно же сказано было, что разговор будет о «Вместе», но никак не про тебя, да и тем более про твою личную жизнь, — но Разумовский молча смотрит через панорамные окна на живой город, вздыхает и то ли пожимает плечами, то ли передергивает ими от прохлады. — Сереж, в конце концов, — он делает несколько размеренных шагов вперед, достает руки из карманов и ждет пару мгновений, чтобы точно убедиться, что у Разумовского в голове мысли именно грызущие изнутри и обещающие сожрать при первой же возможности. Но Олег им не даст, — у тебя всегда есть я.       — И что ты сделаешь, если они накинутся на меня со своими вопросами, а-ля «А что у вас в личной жизни, хватает времени на чувства?» или «Говорят, у вас неоднозначные отношения с телохранителем, прокомментируете?» — Разумовский не оборачивается, но уже горбится чуть меньше и дышит не так взволнованно, совладав совсем немного с волнением.       — Тогда мы встанем и уйдем, — легко пожав плечами, констатирует факт Олег, укладывая широкие ладони на его ладную талию, и носом скользит за ушной раковиной, вызывая волну мурашек. — И я не допущу, чтобы какие-то журналюги выносили тебе мозг и тратили твои нервы. Или ты хочешь предложить мне им всем ломать микрофоны за один только вопрос про личную жизнь? Ты же знаешь: попросишь меня — и я сделаю.       — Олег... Тогда мы еще больше внимания привлечем к этому вопросу, мне проходу не дадут.       — Потолкаемся чуть-чуть, а потом парочка наглецов уйдет с вывихнутой рукой, и перестанут, — ласково целуя мочку, Волков переходит на вкрадчивый шепот и массирует поясницу, зная, как у Разумовского она постоянно болит. — Если уж совсем плохо, то давай я на завтра отменю все встречи? Тебе не помешал бы отдых, — он с осторожностью вытягивает из брюк рубашку и скользит ладонями уже по животу, ощущая, как Сережа расслабляется — так только с Олегом можно.       — Не надо ничего отменять, я справлюсь, только ты не отходи никуда надолго. Мне так... мне так не очень комфортно. С тобой я чувствую себя защищеннее. Даже не потому что ты меня всегда собой закроешь в случае чего, а потому что мне с тобой спокойнее.       На это Волков молчит, сзади прижимается крепче, точно пытаясь Сережу к себе приклеить, чтобы уж наверняка никто его не тронул. Если уж некоторые могут не принять во внимание тот факт, что Олег однажды после вопроса про личную жизнь Разумовского переломил пополам микрофон как спичку — ущерб пришлось возместить, но это хотя бы не потерянные нервы — и даже бровью не повел, то самые трусливые, но нахальные точно стушуются, увидев на себе пронзительный, выверяющий каждую деталь взгляд.       — Куда ж я денусь, Серый? Ты там не похоронил меня случайно? — Волков смеется привычно хрипло, щетиной жмется к чужой — самой родной и желанной — шее и сминает крепкими ладонями бока. Сережа даже бровью не ведет, пускай и знает, насколько сильные у того руки — сломает ребра, если захочет. Но явно не Разумовскому, не своему милому Разумовскому. — Хочешь, займемся «стрессосниманием»? — звучит как кодовое название для их операции.       — Смотря что в твоем понимании «стрессоснимание», — разворачиваясь в его объятиях, Сережа прижимается своим лбом к его, и Олег красноречиво молчит, тишину разрывая только дыханием.       — Пошептать тебе на ушко, какой ты великолепный и как я тебя всего люблю и хочу? — и это уже слишком.       И как отказаться от такого предложения? Никак, верно, поэтому Разумовский кивает с легкостью и следует за Олегом до дивана, чтобы не отвлекаться на город, далеко внизу ходящих людей и суету — сейчас только они друг у друга, никаких проблем и жестокого мира вокруг.       Опустившись плавно на знакомый диван — он столько всего повидал, пускай они и пытались не рисковать, действовать разумно — и потянув Сережу к себе на колени, Волков сначала целомудренно целует в лоб, затем в нос и наконец-то сталкивается с губами, позволяя Сереже взять верх и начать нетерпеливо напирать. Но Олег не даст журналистам повода лишний раз коснуться личной жизни, именно поэтому отстраняет от себя Разумовского, качая головой.       — Сейчас только я, ты и мой шепот, слышишь меня? — он обозначает границы, чтобы Сережа не рвался за их пределы. — Вечером, уже в спальне, обсудим, как тебе хорошо, когда я делаю вот так, — Волков склоняется к его уху, трется о него носом, заставляя Сережу выдохнуть сипло и заерзать. — Тебе ведь хорошо?       — Да, — прикрывая расслабленно глаза, Разумовский улыбается несколько потеряно. — Сделай так еще раз.       — Вот как...       Олег пальцами проходится по его шее, загривку и зарывается в волосы, наматывая их на кулак с осторожностью — боится сделать больно, навредить, ценит Сережу так, будто бы никого лучше в жизни никогда не знал. Его губы скользят по острым ключицам, когда Разумовский запрокидывает голову, и не оставляют следов — его взгляд скажет все, что нужно, и будет вместо поступков. Рубашка расстегнута всегда на две верхних пуговицы — и дышится легче, и Волков всегда может коснуться его слишком интимно и близко — ему можно.       — Хочешь, выключу сейчас Марго, отменю это идиотское интервью и унесу в теплую кровать? — горячим шепотом на ухо, и Разумовского нещадно ведет.       На людях Олег весь из себя холодный, широкий в плечах, как будто из стали сделан, точно скала огромная. Никому не покажет, что чувствует. Вывести его может лишь вторжение в личное пространство Разумовского, за которого он мог разорвать своими собственными руками каждого, кто станет слишком навязчив и обеспокоен личными проблемами чужого человека — правда, Сережа запретит. А вот наедине у Волкова совсем ладный характер: он покладист в моментах, мягок и ласков, чувствителен и внимателен в постели, серьезен, когда дело доходит до любимой потерянной Сережей рубашкой, и спокоен, если вдруг у его возлюбленного что-то не ладится — на кухне они не раз стояли вдвоем, и Олег замечает, как поднатаскал его в готовке.       — После встречи, — коротко просит Сережа, устраивая лоб на крепком плече, обтянутом и тканью черного бадлона — снимать его в порыве страсти чертовски неудобно — и точно такого же цвета пиджака, не раз бывавшего на более хрупких плечах. — Подожди пару часов, всего пару часов...       — Я-то подожду, а ты? — Волкова от этой близости ведет, он не может добиться от себя чего-то, кроме того сиплого шепота, срывающегося с губ рывками. — Ты-то дождешься?       — Дождусь, — коротко, мягко, и Разумовский думает, что вот оно — счастье, о котором все так мечтают. У него оно всегда рядом, Олег ни на метр не отойдет, если почувствует неладное. — Поцелуй меня еще раз, — Сережа тут же закрывает доверчиво глаза, подается ближе и облизывает в нетерпении губы.       И как ему такому отказать? Волков молча жмется к покусанным, вопреки просьбам не нервничать так сильно, губам и утихомиривает, кажется, всю панику, отдающуюся в груди Сережи гулкими ударами. Нереально отпустить Разумовского, хочется взять его, на руках принести и усадить на свои колени — пускай так и разговаривает с журналистами, чтобы вопросов про личную жизнь стало меньше. Вот он, Олег Волков — сильный, смелый, лучший, а еще очень любит целоваться по утрам в ванной комнате, подскакивая по-армейской привычке от любого лишнего шороха или звука.

***

      У Олега взгляд ледяной, он каждого журналиста словно насквозь видит, чувствует, что им лишь бы сенсации добиться, а Разумовский рядом с ним смотрится статно, величественно, как будто и не нужен ему шепот на ухо, убеждающий, что он, Волков, всегда чувствует плохих людей и готов Сережу от них ограждать. Плевав на правила с высокой колокольни, Олег восседал на кресле чуть поодаль от Разумовского, в объектив камер не попадал и мог в любую секунду коснуться его колена или ладони.       К счастью, Сережа держался стойко, отвечал весело, шутил и подмигивал в камеру, объясняя, что в его соцсети остается полная анонимность, несмотря на протесты властей — кому нужно их гнилое слово? И Олег в глубине души радовался, что ему немного полегчало после фирменной его «терапии». Но на лице у него не отражалось ни эмоции, ему было легко сдерживать смешки, когда Сережа отшучивался или едва-едва подстебывал ничего не подозревающего журналиста. Только вот счастье скоро заканчивается, стоит прогреметь самому громкому вопросу из всех, которые когда-либо задавали Разумовскому на интервью или встречах.       — Некоторые источники, — названия журналист не говорит, но Олег готов найти их и без этого, чтобы скрутить головы, — сообщили, что видели вас, Сергей, в компании вашего телохранителя в Лондоне, в одном из самых дорогих ресторанов города, в приватной зоне, это правда?       Сережа готов поставить все свои деньги на то, что Олег позади хмурится, привычно сводя брови к переносице, и беззвучно хмыкает, обещая себе в который раз скрываться лучше.       — Правда, — Разумовский лишь горбится, но уже знает — у Волкова позади ходят ходуном желваки, а кулаки чешутся, чтобы показать нетактичному журналисту, где раки зимуют. — Или вы хотите, чтобы я посещал людные места без охраны? — Сережа смотрит ровно, щурит глаза, чтобы не выдать, как волнуется.       — Нет, но...       — Не вижу ничего странного, — а Олег все молчит, и Разумовский надеется, что никто сегодня не уйдет с заломленной рукой. — Мой телохранитель обязан быть со мной везде, даже на личных деловых встречах. Эти вопросы, честно говоря, — Сережа даже посмеивается, видно, как притупляет в себе желание сорваться с места, обернуться назад, чтобы Волков смотрел ему в глаза и кивал нерасторопно, незаметно, говоря, что все под контролем, — такие бессмысленные. Давайте я спрошу вас, к чему вам микрофоны и камеры, можно же просто снимать на телефон и на всякий случай в блокнотик записывать?       И тут Остапа — Разумовского точнее — несет. Он начинает язвить, снова прячась за маской, напрягается, сгорбливается совсем, и Волкову хочется его отсюда увести, предварительно поговорив с журналистом о приличии и смысле этого интервью.       Цепкий взгляд Олега выхватывает мелкую каплю явно холодного пота на его шее, он сглатывает, неуютно ежится и оставляет кружку с кофе на предложенный ему столик, разминая мышцы и забрасывая ногу на колено — у Сережи привычку перенял.       Вопрос про спонсорство детского дома более-менее приводит Разумовского в себя, но он ощущает каждой клеточкой тела накатывающую панику, чаще глазами бегает по стене напротив и порывается повернуться, чтобы на Олега посмотреть. Сережа дергает распахнутый воротник рубашки, глубоко вдыхает прелый воздух и спутано отвечает насчет причин — когда-нибудь об этом перестанут спрашивать на каждом углу, и мир схлопнется — помощи детскому дому. Слегка дрожащими пальцами — на камерах это предательски видно — он поправляет рыжие пряди волос, концентрируясь на вопросах, а не на том, что сзади Волков, разозленный до огня в глазах и явно намерившийся поставить после съемок на место журналистов хотя бы словами.       — По плану у нас еще должна быть вторая часть, — Разумовский хмурится — этого не было в договоре, — но по времени мы не совсем укладываемся...       Сережа хочет любезно и желательно помягче намекнуть, что достаточно и на том, что из него вытянули — иногда прямо-таки клещами. Но у Олега свои планы, и Разумовский слышит, как тот размеренно поднимается, за шаг приближается к дивану, на котором сидит задающий вопросы журналист — в его глазах читается полное непонимание насчет происходящего — и располагается его Сережа, которого хочется упрятать подальше от этих коршунов.       — Вот и отлично, приятно было иметь с вами дело, — выдавливает сквозь натянутую улыбку Волков, кладет ладонь на плечо Сереже и одним метким взглядом намекает, что пора подниматься.       — Но мы не совсем закончили...       — Увы, время, — и Олег нагло ухмыляется, впервые за последний час показывая какую-то определенную эмоцию.       И Разумовский ему благодарен, особенно, когда журналисты — два, три еще куда ни шло, но пять на одного — это уже издевательство — еще пытаются что-то спросить, а Олег вместо него бросает сухое «Без комментариев» и, выпуская из душной комнаты в прохладные коридоры Сережу первым, выходит следом, намеренно резко закрывая за собой дверь.       Уже у лифта их догоняет парочка самых настырных — из них один — тот, что сказал про их поездку в Лондон — и пытается уточнить какие-то детали, но Волков вталкивает Сережу, желающего им что-то — тогда бы не отцепились наверняка — сказать, в приехавший вовремя лифт и, оказавшись рядом, резво нажимает на кнопку нужного этажа.       — Твою ж мать, — Разумовский позволяет себе выругаться, опираясь спиной на стенку лифта и смотря с мольбой во взгляде на Олега.       И что он должен сейчас сделать, сказать, чтобы стало легче? Волкову в такие моменты хочется застрелиться, чтобы не чувствовать этого бессилия перед ситуацией, он любит и хочет, чтобы все было у него под контролем. Если бы еще дело касалось его одного — сглотнул и пережил, но сейчас затронули не только его самого, но и Сережу, которого он старается оберегать от таких вопросов и сброда нетактичных журналистов, желающих покопаться в чужом белье и узнать, кто с кем спит. Есть, конечно, прекрасные, волшебные люди, спрашивающие о том, нравится ли Разумовскому его дело, хочется ли развивать его дальше и всякие подобные спокойные вопросы, но любителей влезть в их кровать оказывалось обычно чуточку больше.       Сережа поправляет закатанные рукава, кусает губы, дышит тяжело и смотрит на Олега все так же, ждет чего-то и забывает, что они находятся в лифте, а из него свойственно выходить.       — Серый, давай до кабинета? — на ухо уточняет Волков, придерживая его под локоть и бросаясь металлическим взглядом во все стороны — троньте либо его, либо Разумовского, если хотите опробовать на прочность стены здания своим затылком. — Я обещаю, впредь...       — Молчи, ничего не говори сейчас, — Сережа его одергивает и после в полном молчании покорно плетется до своего кабинета, ощущая горячую ладонь на плече — Олег не просто держит, а удерживает на весу, не давая рухнуть.       Эти интервью в последнее время выматывали, даже если и проходили легко, беспечно и позитивно. И один только Олег знал, как тяжело ему они даются.       У Разумовского плечи словно сужаются, глаза тускнеют, а сам он становится явно похож на крошечного человечка, которого разрушит даже легкий порыв ветра. А вот Волков весь напряженный, серьезный и колкий. Идет позади Сережи, держится ровно и прямо, глазами зыркает перед каждым поворотом, надеясь не нарваться на журналистов, и этим мягким касанием старается передать свои силы Разумовскому, зная, что сам отлично справится и без них.       — Серег... — слыша, как закрываются за ними стеклянные двери, Олег все-таки решает перестраховаться — допрыгались уже и в Лондоне недавно — и, обхватывая узкие плечи руками, командует. — Марго, заблокируй двери, свет приглуши.       — Хорошо, — отзывается механический голос, что-то щелкает, а в кабинете становится тусклее.       Когда Волков целует Сережу за ухом, позволяя себе гулять руками по его часто вздымающейся груди и выдыхать с чуть слышным рыком, ему не отвечают. Он не напрягается, потому что знает, что Разумовского нужно только раззадорить и привести в себя.       — Сереж, Сережка, — шепчет Олег, ласково пробегаясь после языком по коже, покрывшейся мурашками. — Я здесь, с тобой. Мы сейчас наедине...       У Разумовского от того, как скачет настроение, сносит башню, он выдыхает через нос, откидывает голову на подставленное плечо и прикрывает глаза, будто бы крича ему: «скажи еще что-нибудь, отвлеки, я нуждаюсь в тебе». Волков понимает каждый его жест, толкует их свойственно быстро и жмется губами к виску, сгребая свободной рукой волосы в сторону, чтобы не мешались.       — Я разберусь чуть позже, попрошу, — если просьбой можно назвать намек на угрозу, то тогда он прав, — чтобы не вставляли этот момент. Но сейчас я тебя не оставлю, пойдем, — у Олега в глазах плещется не укор, не злость, а нежность и любовь, заставляющие до сих пор Сережу жаться ближе. — Пойдем-пойдем, — он тянет его к особо заметной двери в спальню, потому что на диване при входе разваливаться вдвоем — не комильфо.       — А если вставят? — Разумовскому хочется слышать Олега, чувствовать, как напрягаются мышцы от любого упоминания сегодняшнего конфуза, как тот глухо выдыхает в шею, оставляя мазки-поцелуи.       — Я вырву им руки, чтобы потом нечем было вставлять.       Сережа даже тихонько смеется и первым оказывается в светлой спальне. Естественно, есть еще отдельная квартира — для Олега — но тот там почти не появляется или делает это на пару с Разумовским, чтобы остаться в ней на выходные, иначе этого компьютерного гения не оттащишь от экранов.       — А ты?       — Что я? — переспрашивает Волков, притормаживая у небольшой тумбы и прижимая к ней Сережу, рубашка на котором, благодаря стараниям Олега, висела выправленная из брюк и полностью расстегнутая.       — Вставишь?       Вздохнув с широкой улыбкой, Волков кивает, соединяя подушечкой пальца редкие родинки на сережиной груди.       — Если тебе прям так невтерпеж, — Олег может сколько угодно делать вид, что сам не планировал оказаться сначала в теплой постели, потом сразу же в душе и уснуть, обнимая выразительную талию Сережи рукой, но ему не поверят. — Хочешь, расскажу тебе, какой ты у меня?       Разумовский предвкушает грязные словечки, долгую прелюдию — Олег всегда так делает, помогая снять лишний стресс, и сегодняшний раз исключением не становится — и жадный секс, точно по расписанию следующий за первыми двумя пунктами.       Основываясь на прошлом опыте, Волков снимает заранее пиджак, кладет на тумбу, к которой припирает Сережу, и зарывается пальцами в рыжие мягкие волосы, ощущая пальцами испарину на затылке.       — Хочешь? — он переспрашивает — играть, так уж по-крупному.       — Хочу. Очень хочу, Олег, — от его слов мало что зависит сейчас — если бы тот сказал остановиться, Олег бы отнял от его тела руки, сам бы застегнул на нем рубашку и отправился бы разбираться с журналистами.       — Они, вместе взятые, и гроша ломаного не стоят, в отличие от тебя, Сереж, — его дыхание опаляет светлую кожу за ухом, а поцелуй ложится ровно, как будто весь Сережа предназначен для поцелуев и ласк Волкова. — Я всегда удивляюсь, как вот здесь, — он подушечкой пальца гладит голову поверх янтарных волос и прижимается губами ко лбу, — умещается стольких умных мыслей, желаний. Как в детстве, когда ты мне рассказывал про черные и белые дыры, так и сейчас — мне интересно все то, что ты посчитаешь важным мне рассказать, — он шепчет теперь едва слышно и ладонь, потянувшуюся к горлу бадлона, перехватывает, сплетая пальцы в замок. — Сереж, ты удивительный...       — Как будто без тебя бы что-то получилось, — Разумовский хмыкает, поднимается на носочки и сталкивается своими губами с его — еще пару минут Волковского шепота, и он бы точно сдался, согласился на все и забыл. настолько был взволнован и тревожен еще десять минут назад.       — И без меня бы получилось. Ты же продержался, пока меня не было, — сам-то Олег знает, что и Сережа помогал ему, пускай и на расстоянии, мысленно, но помогал тем, что просто есть где-то в Санкт-Петербурге, что ждет. Они друг друга дополняют, создавая прекрасную картину вдвоем, но и не теряют сами себя, каждый в чем-то хорош по-своему. — В любом случае, я бесконечно счастлив, что сейчас с тобой здесь, — у Волкова на лице расцветает теплая улыбка, не натянутая для вида, без оскала — искренняя.       Мягким кивком приглашая лечь, Разумовский сдвигается в сторону, чтобы не удариться бедром об угол тумбы, и пятится медленно, держа руку Олега в своей крепко. Они нужны друг другу как воздух.       Белая, выглаженная еще с утра рубашка сползает с шорохом ткани на пол, стоит Волкову провести пальцами по его плечам. У Сережи в глазах усталость, смешанная с безграничной нежностью, он смотрит так, будто гладит, и улыбается уголками губ, чтобы Олег понял — «все почти в порядке, только пускай ты будешь рядом всегда».       На привычно аккуратно заправленную кровать первым опускается Волков и тут же утягивает к себе на колени Сережу, врезаясь горячим носом в его светлую кожу на щеке, вдыхая запах шампуня с волос, которые лезут в лицо обоим, и прикрывая расслабленно глаза. Его тоже не оставляют без нежностей: Разумовский вытягивает черную ткань из-под пояса брюк, длинными пальцами скользит под бадлон, оглаживая пресс и громко сипя от недовольства — почему сразу не снял? — одеждой.       Это еще Олег не вспоминает, что они сидят в том, в чем только что вернулись, на чистой постели, куда обычно ложатся полностью обнаженными. Он думает о другом. У него в голове только мысль о том, что он бы с радостью забрал себе все Сережины переживания, лишь бы нервным его не видеть — заломленные пальцы, синяки под глазами и потухший взгляд сводят его с ума.       — Я всегда горжусь тобой, — продолжает шепотом Волков, собирая пятерней волосы и открывая себе для нежных мимолетных поцелуев лицо. — Особенно, когда ты отвечаешь на самые ублюдские вопросы достойно. Мне каждый раз хочется подойти микрофоны им переломать, — Сережа от воспоминания хихикает, но жадно слушает дальше, — и не дать выносить тебе мозги, но ты сам отлично справляешься.       Пусть такая уверенность в себе у Разумовского только тогда, когда он чувствует родной острый взгляд на своей спине, когда знает, что его защитят и поддержат в случае чего, но он об этом тактично молчит, не решаясь прервать такую речь. Тем более, Олег не просто говорит с ним, он шепчет — это настолько интимно, что у Сережи в животе появляются дурацкие крошечные бабочки от наслаждения.       — И плевать мне, что если я буду даже в разговоры впрягаться, то слухов станет больше. Не могу я смотреть, как ты во время них теряешься и закрываешься. Мы для этого и есть друг у друга. Чтобы помогать, — его голос успокаивающий, низкий, чуть хриплый, завораживающий, и Сережа ему всегда верит. — Я у тебя есть всегда, ты же сам это отлично понимаешь. В первую очередь, я — твой...       — Любимый человек, — Разумовский его перебивает. — Не телохранитель ты в первую очередь, а мой любимый человек.       У Олега взгляд становится теплым-теплым, как море вечером, уже немного остывшее после лучей солнца. Сережа смотрит с ответной лаской, но видно по резким движениям, взгляду — он еще не отошел после интервью полностью и в голове раз за разом повторяет фразу журналиста про их с Волковым времяпрепровождение в Лондоне. Будучи всегда уверенным, что напряжение у Разумовского можно забрать с легкостью, стоит погладить где нужно, поцеловать, отвлечь, Волков продолжает его нежить в объятиях, целовать и говорить.       — Ты прав, — Олег кивает, размеренно оглаживая чужие — на самом деле самые родные и мягкие — бедра, и заглядывает в глаза, которые теперь волосами не скрыты — он заправил еще чуть раньше передние пряди за уши Сережи и пригладил выбивающиеся волоски. — Отдохнуть тебе нужно.       Разумовский только головой качает отрицательно, хмуря — привычка все-таки Волкова, но он перенял ее, сам того не заметив — брови и начиная стягивать с Олега мешающийся бадлон — как ему в нем не жарко? Сережа ведь тоже не ледяная глыба, теплый — так и сгореть можно.       — Поможешь снять? — с короткой усмешкой спрашивает Олег все также шепотом. — А то руки у тебя, как я вижу, не для скуки.       Сережа улыбается, смешно морща нос, и целует его смазано в щеку, намеренно задевая излюбленную щетину. В целом, этот бадлон его не устраивает только тем, что снимается не очень удобно. Обычно Разумовский может и заглядеться на такого Олега, ему идет и черный цвет, и вещи в обтяжку, но он всегда за комфорт и удобство, поэтому до узких джинс руки Сережи еще не доходят — просто купит, отдаст, попросит надеть, и ему, конечно, не откажут.       — Помогу, — тот кивает и тянет мягкую ткань вверх, удобнее располагаясь на его коленях.       Олег поднимает руки, позволяя себя раздеть, и слышит приглушенный — Сережа оставил бадлон на его голове — смех. Мало того, что плохо понятно, что задумал Разумовский — а фантазия у него слишком обширная — сейчас, так еще и не видно ни зги. Помог, так помог.       — Серый, ты обалдел? — начиная стягивать бадлон самостоятельно, Волков слышит тихое шипение со стороны Сережи, дергает рукой, чтобы высвободиться быстрее, но чувствует, что его руки аккуратно придерживают, не давая сделать ни движения — научил на свою голову. — Сереж, да ты чего? — он ему доверяет всецело, просто очень странно, что настроение с унылого вдруг резко изменилось на игриво-радостное. — Серег, я ж выпутаюсь и дам по жопе за такие игры, у меня были другие планы.       В голосе ни нотки злости или обиды, только смех, поэтому Разумовский только крепче сжимает его запястья и врезается в ткань в том месте, где, чисто теоретически, должен быть рот, ради поцелуя. Но, откровенно говоря, не получается, и оба плюются ниточками, зацепившимися за губы, и смеются.       Сережа понимает — смех у Олега стал глуше, ниже — и каждый раз, слыша его, вздыхает с любовью, потому что нравится до безумия.       — Снимай давай, Сереж, — Волков руками трясет, намекая, что пора бы и закончить веселье, чтобы перейти обратно к нежностям и шепоту на ушко. — Руки уже затекли, Сереж, правда, давай, — и еще раз встряхивает для того, чтобы точно поняли и убедились в нужности.       — Вот прям затекли? — с иронией шепчет Разумовский, сдвигается к краю его колен и с осторожностью давит ему на грудь, вынуждая лечь. Но руки отпускает, стягивая окончательно бадлон и отшвыривая его за спину. — Давай тогда помассирую, раз так, — он тянет долго «о» и подползает ближе, садясь Олегу чуть ли не на живот — придавит же, — затекли.       Оставляя руки над головой, Волков прикрывает глаза и принимает поцелуй, чувствуя, как чуть прохладные тонкие пальцы скользят по его сильным жилистым рукам, разминают их и гладят именно так, как Олегу нравится. Сережа же его знает наизусть всего, поэтому труда не составляет коснутся тех точек, где касания будут приятными вдвойне. Например, еще ему очень нравится, когда Разумовский цепляется в процессе за него бедрами, когда во время прелюдии оглаживает торс или жмется к щетине, отлично понимая, что на его более мягкой коже останется раздражение.       — Олеж... — Сережа выдыхает глухо, когда тот его подкидывает на бедрах, заставляя подскочить и вновь опуститься, будто бы имитируя секс. — Я тебе тут массаж, отдых, а ты соблазняешь, Олег, — заявляет он с напущенной серьезностью и руки убирает себе на грудь, показывая, что балдеж для него закончен.       — А с тобой иначе никак.       Воспользовавшись моментом, Волков разворачивает ситуацию в свою пользу, приподнимается на локтях и сбрасывает на местечко рядом на кровати Сережу, успевшего только бесшумно выматериться. Теперь-то все станет намного интереснее. Олег над ним нависает, одной рукой упираясь возле его головы, а второй бессмысленно шаря по его бедрам и бокам, и смотрит внимательно-строго, едва сдерживая довольную усмешку.       — Буду тебя расслаблять, — на выдохе. Разумовский сглатывает шумно, вслушиваясь в дыхание и ощущая, как горячая крупная ладонь массирует сквозь одежду полувставший член. — Заставлять просить меня не буду, можешь не беспокоиться, — Олег ухмыляется слишком коварно, а молния на брюках скользит как-то слишком быстро вниз.       Приподняв для удобства таз, Сережа ждет, пока он, расстегнув пуговицу, чуть ли не сдергивает его брюки вниз — торопится, видно по движениям, блестящему взгляду, губам, которые он часто облизывает. Но Разумовский и не собирается протестовать, отказываться от наслаждения, которое и так получает почти что каждый день, после чувствуя себя окрылённо, или пытаться перехватить инициативу в свои руки — Олег умеет делать хорошо до поджимающихся пальцев, до скулежа, и Сережа иногда себя в моменте блаженства не узнает — да, было дело, снимали, грешили ради ощущений.       — Олеж... — Разумовский подзывает его одним своим жалобно-довольным взглядом, кладет руки на его крепкие плечи и в который раз восхищенно осматривает подкачанное тело. — Целоваться хочу, — только сказав, он прикрывает глаза и тянет губы ближе, намекая, что ждать не намерен.       Волкову нравится целовать его по-разному, чередуя грубость и нежность, покорность и власть, и от такого контраста Сережу всегда ведет — вероятнее всего, его ведет просто от самого Олега, а его ласки в и вне постели — хорошее дополнение. Олег старался — честно старался! — понять, какие же фетиши есть у его Сережи. Но тот отзывался на каждое касание, принимал любые возможности попробовать новое — будь то поза или какая-нибудь секс-игрушка — и всегда оставался довольным как кот, объевшийся сметаны втихую из самой большой банки и испачкавший всю мордочку — иногда бывало так, что он и выглядел как этот кот.       И теперь Олег его целует, вняв тихой просьбе, сразу же мокро и грязно, забрасывая одну Сережину ногу на свою поясницу и оглаживая большим пальцем тазовую косточку, кожа рядом с которой мгновенно покрывается мурашками. Когда Волков все-таки отстраняется, чтобы, разведя ноги в стороны, усесться между них, он бегает судорожным взглядом по груди, прессу, мышцам, уходящим под линию брюк и боксеров.       — Разденься, — командует Разумовский, цепляясь за щеку пальцами, когда Олег все же пытается поцеловать его вновь. Пускай и не привык он к такому проявлению своей нетерпеливости, но меньше всего ему хотелось сейчас долго и муторно возиться по постели, целуясь, дразнясь и выводя друг друга на эмоции.       День был довольно тяжелым, смазанным, поэтому Сереже хочется побыть побыстрее беззащитным и мягким в руках своего Волкова, который обожает дарить это чувство ему. И ничего сейчас не имеет смысла, кроме тех скомканных поцелуев, сброшенной в порыве одежды, следов, которые они оставляли друг на друге, понимая, что никто их никогда не увидит, тихих и заглушенных стонов. Никакие журналисты не важны, пускай пиздят то, что их душе угодно. У Сережи есть Олег, который поддержит, даст почувствовать себя важным, слабым и любимым. У Олега есть Сережа, являющийся светом в огромном темном туннеле и смыслом среди ничего не значащей жизни. Они идут с самого детства рука об руку, стараясь и на расстоянии быть ближе — только вот мысленно. Но сейчас Разумовский его никуда не отпустит больше, он только его, никакая армия и работа не позволит забрать его любимого Олега у него. Он будет землю жрать, ногтями камень продирать мучительно долго, но не отдаст Волкова никому.       — Иди сюда, пожалуйста, — весь настрой сбивается, когда Сережа просит его прижаться ближе, потому что ему очень нужно тепло родного человека, который понимает, ценит и уважает. И Олег потакает просьбе, так и не спустив окончательно брюки и оставляя их бесполезно болтаться на щиколотках.       Чувствуя, как тот скован, Разумовский сам же ему снимает штаны и выдыхает расслаблено, когда те падают на пол, звонко ударяясь пряжкой ремня. Даже если что-то порвется случайно — не страшно вообще.       Олег упирается коленями по сторонам от его сведенных бедер и начинает плавно спускаться поцелуями вдоль тела, оставляя дорожку слюны и покраснений — щетина колется, Сережа ближе подается, ощущая жесткие волоски, приятно царапающие нежную кожу.       — Я здесь, я рядом, — чуть слышно шепчет Волков, прикусывая слегка выпирающее ребро, и смотрит Сереже прямо в глаза, зализывая небольшой след от зубов. — И всегда буду рядом.       — Олег... Ты просто... — Разумовский осекается.       Что «ты просто»? Может быть, «ты просто очаровательный», может быть, «ты просто мой любимый человек», а может, «ты просто лучшее, что есть в моей жизни». Но Сережа не договаривает, смотрит с безграничным доверием вниз — где замер держащим резинку его боксеров в ожидании продолжения Волков — и передает через взгляд тысячи слов о том, как его любит, ценит, боится потерять. У Олега даже щемит сердце от такого Разумовского, и он смотрит ответно точно так же, потому что знает, что для Сережи важна отдача — а иначе засомневается, лишний раз себя накрутит, а Волков старается приносить в его жизнь любовь, близость и добро — он поэтому и руки выворачивает тем, кто слишком нагл с Сережей, так, чтобы тот не видел — моменты были, когда приходилось прямо при нем действовать, но их так ничтожно мало.       — И ты, — Олег улыбается ласково, носом водя вверх-вниз по рыжеватой дорожке волос, уходящей под боксеры.       У Сережи на лице глупая влюбленная улыбка, он смотрит на него, щеку изнутри прикусывает — выглядит нервно, но Волков умеет различать его эмоции как по щелчку пальца. Прелюдия явно затянулась, если они с таким рвением постягивали друг с друга одежду и рухнули в пучину нежностей, забывая, какого черта делают в постели посреди бела дня.       — Развернешься? Хочу вылизать тебя, — Олег привык пошлить в постели, не стыдится этого, не краснеет, а вот Сереже у него еще явно учиться и учиться.       Как только Волков говорит о своем желании, у него в животе окончательно затягивается тяжелый узел, а член дергается, оставляя каплю смазки на ткани белья. Ему, безусловно, нравится, но каждый раз Сережа вздрагивает, смотрит осоловелым взглядом, не зная, закрыть ли покрасневшие щеки или лучше сразу член, как по мановению волшебной палочки поднявшийся.       — Сереж, давай на живот, — привычно похлопывая замершего Разумовского по бедру, Олег приподнимается, чтобы тому было удобнее, и мягко целует в лоб, возвращая в реальность.       Если Сережа скажет, что не представил сейчас эту картину, где Волков трахает его языком сзади, то это будет ложь. Он нагло соврет, побоявшись потом не отмыться.       Стараясь вышибить на время слишком порнушные кадры — у них было пару лет назад такое видео, они его смотрели, чтобы поржать, но в итоге лишь вернулись в постель, посчитав недостаточными проведенные в кровати полтора часа — из головы, он трясет ей, путается в своих волосах, но заваливается с глухим стоном на живот — член предательски елозит по постельному белью сквозь трусы, и от этого еще сильнее хочется.       — Вот молодец, возьми с полки...       — Олег, закрой рот, пожалуйста, тебе есть, для чего его использовать, — огрызается Сережа, жмурясь до пятен перед глазами, приподнимая ягодицы, чтобы Волкову было удобнее, и вздрагивает, когда резинка трусов шлепается о кожу на бедрах. — Пиздец, Олег... — он ощущает только редкие поцелуи на пояснице и слышит, как Олег открывает тюбик смазки, всегда лежащий под подушкой на случай, если не останется никакого желания возвращаться и искать его в карманах.       И даже от этого Разумовского уносит куда-то, он кладет голову на руки, сцепляет зубы, чтобы рано не застонать, еще выгибает спину и помахивает бедрами, дожидаясь продолжения.       — Есть для чего использовать? — с усмешкой шепчет Волков, горячими ладонями разминая упругие половинки и прижимаясь губами к копчику. — А если я скажу, что у меня есть иные планы?       Сережа бы поумничал, что, мол, «Иные планы — понятие растяжимое, рассказывай», но желания спорить и оттягивать долгожданное удовольствие нет, поэтому он молчит, стирая со лба каплю пота.       — Может быть, Сереж, ты хочешь попросить чего-то другого? — Олег-то знает, что нет, но хочется довести до состояния «трахни меня, пока я не трахнул тебя», чтобы получить более фееричный финал.       — Нет, давай так...       Коротко кивнув, Волков целует для начала просто внутреннюю часть бедра — и Сережа уже глухо стонет в ладонь — и только затем поднимается к ягодицам, скользя языком по ровным очертаниям и одновременно с этим выдавливая смазку сразу внутрь. Разумовский закусывает ребро ладони, хмурясь от сосредоточенности, и царапает свободной рукой сбитую постель, чтобы сдержать порыв взять все в свои руки. Теплая жидкость стекает по стенкам, капает на простынь, и Олег больше не ждет — прижимается губами к тугому колечку мышц,       — Блять, Олег, — Сережа свистяще стонет, сводя ноги и ощущая, как пальцы сзади раздвигают ягодицы в сторону, а Волков слизывает каплю вытекающей смазки и проталкивает язык внутрь. Ему хочется сказать, что тот очень тугой, но для этого нужно отвлечься, отстраниться, а сил и желания на это у Олега нет. — Олеж, сделай так еще раз.. .       Одна ладонь скользит между сжатых бедер и обхватывает вставший, прижавшийся к животу член, заставляя Разумовского захныкать и вжаться грудью в постель. Постепенно наращивая темп руки, Волков тщательно вылизывает его, чувствуя приятный вкус съедобной смазки, и вслушивается в скулеж сверху — он отлично знает, как Сереже нравится, когда в него толкается длинный, мокрый язык, щекоча кончиком стенки и собирая смазку.       — Олег, ну, давай, — подмахивая бедрами, он хочет уже было кончить прямо в ладонь, но Волков останавливается, убирает от него свои руки и садится у изголовья кровати, смотря с ухмылкой и приглашением к себе на колени.       — Хочу тебя сегодня сверху, — пододвинувшись ближе, Олег шепчет слишком соблазняюще, глядит с любовью и страстью одновременно, и помогает на дрожащих ногах Разумовскому доползти до своих коленей. — Люблю, когда ты такой растрепанный, на мне, Сереж, ты не представляешь, как... — первый палец с легкостью проскальзывает внутрь, только неприличный звук после смазки, добавленной еще раз, чтобы уж точно не причинить боли, смущает Сережу еще сильнее.       Он и так покрасневший, словно впервые обнаженный перед Волковым, а тут еще и пошлые — причем, таким хриплым голосом — разговоры, от которых можно кончить, не касаясь себя.       — Мне кажется, если я сдохну, то только от того, что ты такой... что ты прекрасный у меня, — так звучит лучше, и Олег, чередуя реплики с поцелуями в шею, проталкивает уже с трудом второй палец и свободную ладонь кладет на губы Сережи, чтобы тот сильно громко не выражался — мало ли, под дверьми кто-то их ждет. Например, те самые журналисты.       Оставляя на пальцах, закрывающих рот, слюну, Разумовский все равно умудряется простонать громче, когда сам же насаживается сильнее и от удовольствия запрокидывает голову, и Олег, отняв руку от лица, шлепает его, оставляя мокрый след.       У Волкова перед глазами довольное лицо Сережи, и он просто не может оторваться от наблюдения за тем, как меняются на нем эмоции, как губы растягиваются в долгом «о» — и не понять же, хотел он позвать его или просто вскрикнул, не сдержавшись.       Пальцы внутри разводятся на манер ножниц, сильнее растягивают узкие стенки, подготавливая к вовсе не маленькому члену, а стоит добавиться третьему, Разумовский опускает голову Олегу на плечо и трется членом о его грудь, оставляя следы смазки. В приятном для него темпе фаланги двигаются внутри, разрабатывая так, чтобы ни секунды боли, а Сережа вертится, крутится, пытается поймать любое касание и сжимает весь, когда Волков, отодвинув его ладонь, сам начинает ему надрачивать и целует в губы напористо. Сквозь образовавшуюся пустоту в голове Разумовский стаскивает дрожащими от возбуждения пальцами его боксеры и оставляет на бедрах, понимая, что дальше нет смысла.       В голове мешаются звуки, слова, действия, и Сережа собирает брови домиком на лбу, прикрывая глаза и распахивая в немом стоне губы, и старается принять в себя весь член целиком. Волков его не торопит, помогает опуститься осторожнее, лижет за ухом, шепчет ему что-то и сдерживается, пока не услышит просьбу продолжать.       — Олег, твою ж... Олеж, давай, — собравшись с мыслями, произносит Сережа, заводя руку за спину и отодвигая ягодицу в сторону. — Толкайся, пожалуйста...       — Не больно? — шепот опаляет ухо, доводя окончательно, и Разумовский сам аккуратно приподнимается, чтобы опуститься в более быстром темпе назад. — Сереж, давай..       А что там хотел предложить Волков, уже никто не узнает. Он и сам, кажется, забывает напрочь все, врезаясь в покусанные — и он рад, что не только от нервов — губы голодным поцелуем.       — Двигайся, пожалуйста, Серый, — шепчет Олег, и Разумовский, будто бы получивший толчок к действию от одного лишь шепота, облизывает сухие губы, смотрит плывущим взглядом и выполняет просьбу.       Сережа двигается сначала размеренно, осторожничает, помогает себе рукой, но через какие-то три минуты ускоряется, скулит в снова прижатую к губам ладонь, старается подмахивать дрочащей ему руке и не сбиваться с того ритма, который он сам себе задал.       Он и срывается первым, брызгая теплой спермой в ладонь и немного на свой живот, а Олег целует его в самый подходящий момент, затыкая губами и не давая громкому стону соскочить с губ. Волков догоняет его почти сразу же от узости тех стенок, которые плотно обхватывали его член, срывая голову, и кончает с глухим стоном, перешедшим в хрип.       Обхватывая рукой наверняка уставшую поясницу, Олег опускает Сережу на свои ноги, вытягивает их из-под него и, развернувшись, валится на смятую постель рядом, не теряя ни мгновения и прижимая его к своей горячей, часто вздымающейся груди.       — Так намного лучше, — благодарно шепчет Разумовский, гладит его торс пальцами, пока чистая Олегова пятерня вплетается в его янтарные влажные волосы, массируя кожу тремя пальцами — когда-то у них был деревянный массажер с шариками на концах, отходящих в сторону палочек, и одним самым большим шаром, и тогда-то Сережа постоянно таскал его с собой, то и дело прося Олега размять ему шею и голову заодно с помощью этой штуки. Но потом она благополучно полетела в стену и треснула вечером после очередного интервью с вопросами про личную жизнь.       И день, до этого казавшийся бесконечным и испорченным благодаря журналистам, стал намного лучше. Сереже даже захотелось еще поработать, правда, с Олегом остаться в постели — вариант явно получше. Да и тот не оценил бы такого порыва, поэтому Разумовский даже не говорит об этом и сам забывает по прошествии пяти минут — Олег его снова целует, шепотом на ухо предлагая продолжить в душе.       И отказать ему невозможно.