Часть 1
10 декабря 2021 г., 14:00
За окном светало, и яркие лучи восходящего солнца освещали пространство небольшой кухни, в которой в пять утра уже раздавался звук закипевшего чайника и стук чашек. В воздухе витал приятный запах кофе и жареных тостов с сыром и колбасой. Эта домашняя обстановка умиротворяла, хотелось бы, чтобы это мгновение не превратилось в жалкое воспоминание. Это было его, Юнги, личное счастье, но прямо сейчас он не мог перестать думать о том, что счастье не длится вечно. Живот скручивало от беспокойных мыслей, а на сердце становилось с каждым днём всё тяжелее. Вот-вот единственный лучик в его жизни исчезнет, он уверен в этом. Хосок улетает в другую страну учиться, оставляя своего парня одного. Да, он каждый раз успокаивает Мина, говоря, что они будут часто созваниваться, а в следующем году Хо обещает прилететь на каникулы. Но Юнги понимает, что отношения на расстоянии это чертовски тяжело и больно, он просто не верит в это. Скорее всего его забудут, разлюбят, найдут замену. Эти мысли каждую ночь пожирают изнутри, пока Мин, страдая бессонницей, рассматривает такое любимое и родное, спокойное во сне лицо. Юнги никогда не верил в бога, но в последнее время молит какие-либо высшие силы, чтобы случилось что угодно, лишь бы Хосок не уезжал, не бросал его. Он просто не выдержит одиночества. И вот опять он ушёл в себя, смотрит в стену за спиной сидящего перед ним парня и не откликается. Брюнет вздрагивает от громкого щелчка перед лицом.
— Хён, с тобой точно всё в порядке? — голос Чона звучит обеспокоенно, за что Мин ненавидит себя в который раз.
— Знаешь, я тут думал... — после долгого молчания, Юнги всё же пытается выкрутиться, лишь бы Хосок снова не волновался насчёт его состояния, — В детстве я часто ездил к бабушке с дедушкой в деревню, пока они были живы. Деревушка была очень маленькой, а дом с участком находился далеко от соседских, поэтому обычно я там был совсем один. Но зато не так далеко было огромное поле подсолнухов. Ты напоминаешь мне о нём, Хосок-и, ты как то светлое и родное воспоминание, — Мин хотел рассказать об этом ещё очень давно, ведь Хо и правда ассоциировался у него с тем самым полем, просто обычно ему было тяжело делиться своими настоящими мыслями с людьми, и только с Чоном он начал понемногу открываться. Но он всё же не договорил.
Хосок смущённо улыбнулся, запустив по привычке пятерню в свои волосы, но потом, словно вдумавшись в сказанное, посмотрел на Юнги серьёзным взглядом.
— Я всё ещё рядом с тобой, но ты уже думаешь обо мне, как о воспоминании?
Брюнет лишь молча прожигал взглядом дыру в тарелке с так и не тронутым завтраком.
— Хён, посмотри на меня, — он положил ладонь на колено своего парня под столом, и, когда тот наконец поднял взгляд, продолжил, — Прошу, хватит. Я знаю, что тебе сейчас тяжело, но и мне не лучше. Пойми и меня тоже. Остался ещё целый месяц, я хочу, чтобы мы просто наслаждались этим временем вместе, не думая о том, что будет дальше. Это не сложно, ведь так? — Чон выдавил из себя натянутую улыбку.
«Он ведь старается как лучше, а ты просто кусок дерьма, ты его недостоин», — единственное, что было в голове после хосоковых слов. Юнги и так постоянно думает, что всё только портит, что умеет только ныть, а тут ещё и это, вместо ожидаемой поддержки. Так, ладно, он снова становится эгоистом. «Успокойся».
— Угу, прости.
Далее завтрак прошёл в полной тишине.
***
Юнги, на самом деле, долго обдумывал свои же слова. По правде говоря, он не особо любил приезжать в ту деревню. Его отправляли туда родители до тех пор, пока ему не исполнилось одиннадцать, потому что часто были в командировках, а в городе не было знакомых, кто мог бы присмотреть за мальчиком. Да и тем более друзей до института у него никогда не было, но что в городе, что в деревне — везде Юнги чувствовал одиночество. Старая супружеская пара не были из тех типичных бабушек и дедушек, которые души во внуке не чаяли, откармливали всеми способами и постоянно сидели с ним; на ребёнка практически не обращали внимание, разве что только когда нужна была помощь на огромном участке. У них были натянутые отношения, порой и громкие скандалы, то же самое Юнги видел и у себя дома. Шугался каждый раз, как они начинали повышать голос, прятался под старую кровать и просто не знал, что делать. Бабушка всё время была занята хозяйством, хотя она и многому мальчика научила; дедушка же любыми способами уходил из дома до вечера, может к соседям, может на рыбалку. Редко к ним приезжал двоюродный брат Юнги вместе с родителями, который был на три года его старше. Бёнджуну больше повезло с семьёй, в глазах младшего он всегда был таким смелым, таким весёлым, красивым и умным. Мин всегда смотрел на него с восхищением и, честно сказать, он завидовал ему. Когда они семьёй приезжали, мама Бёнджуна всегда с такой нежностью относилась к маленькому Юнги, и даже её супруг проводил время с ним, в отличие от его собственных родителей. А их сын постоянно показывал мальчику красивые места недалеко от дома, ходил с ним купаться на пруд, даже к соседям водил в гости. Жаль только их семья приезжала не больше, чем на пять дней, в то время как сам Юнги оставался в деревне иногда по целым месяцам. Но эти, пускай и короткие дни навсегда будут в отдельной папочке воспоминаний в его голове, помеченной как «Самые лучшие дни моей жизни». Именно тогда он забывал про это вязкое чёрное чувство одиночества и просто радовался всему, как и подобает ребёнку.***
— Вставай, Юнги, — в комнате послышался тихий шёпот, а чья-то рука настойчиво трясла миново плечо, пытаясь разбудить, — Давай же, а то не успеем! Еле разлепив глаза, шестилетний Юнги пытался шёпотом узнать о цели такого раннего пробуждения, но брат лишь отмахивался, протягивая тому одежду и подгоняя. Как можно тише мальчики пересекли коридор, взяли в руки обувь, дабы надеть её на крыльце, и, с трудом открыв скрипящую дверь, вышли на улицу. Только тогда Юнги заметил, что ещё даже не рассвело, но ничего не оставалось, кроме как быстрым шагом следовать за старшим в неизвестном направлении. Они шли по почти заросшей мелкой травой узкой тропинке. Вокруг было так пусто, лишь на горизонте был виден лес и пару домиков рядом. Люди в окрестностях ещё сладко спали, а вот природа уже давно проснулась: птицы во всю распевали свои звонкие трели, стрекотали сверчки, а со стороны пруда было отдалённо слышно кваканье лягушек. Хоть и была середина лета, но выходить на улицу рано утром в одной футболке явно было не лучшей идеей. — Куда мы идём? А долго ещё? — всё же минут через пять решил спросить младший, оттопырив нижнюю губу в непонимании и потирая свои руки в попытках согреться. — Тут совсем недалеко, скоро всё сам увидишь, — Бёнджун остановился и, посмотрев на брата, хлопнул себя по лбу, быстро снимая с себя джинсовку и отдавая мелкому. Спустя ещё пару минут, поднявшись на небольшой холм Юнги увидел вдалеке огромное жёлтое поле, которое выделялось какой-то очень высокой травой, как думал мальчик. Он остановился, всматриваясь туда и не понимая, зачем брат привёл его сюда, но тут же резко спустился дальше по тропинке, заметив, что старший ушёл дальше. И вот они вдвоём стоят прямо у, если так можно сказать, входа в этот лабиринт, стены из стеблей которого выше их самих в два раза. Только сейчас мальчик понял, что это цветы, которые он видел на картине в родительской спальне, только как они называются он не знал. — Что это? Похоже на маленькие солнышки. — Это растение называют подсолнухом. С него собирают семечки, те самые, что вчера жарила бабушка. Младший с искрящимися глазами снизу вверх рассматривал новое растение и поглядывал иногда на брата, который сейчас казался ему самым умным человеком на планете. — А ещё папа говорил, что цветки всегда повёрнуты в сторону востока, потому что там восходит солнце, — Бёнджун показывал пальцем в сторону, откуда вот-вот взойдёт алый круг. И правда: жёлтые лепестки, как тонкие пальчики, тянулись к нему. Юнги лишь восторженно ахал, впитывая в себя новую информацию как губка, и с приоткрытым ртом разглядывал всё вокруг. Особенно предрассветное небо было таким необычным, совсем не как из окна их маленькой квартиры в сером городе, таким ярким и... Маленький Юнги пока не мог словами объяснить то мгновение, но этот вид, как сказал бы уже взрослый Юнги, был живописным и дающим надежды на нечто светлое. Да, наверное так бы он его и описал, ведь парень часто вспоминает этот момент, то небо, пейзаж и подсолнухи, которые он полюбил тогда всей душой. Позже они с братом много времени проводили на том поле, бегая между плотных зелёных стволов растений, а, после того, как дедушка узнал, куда ребятня так часто бегает, в сезон они собирали домой семена. Когда же старший брат уезжал, Юнги обычно никуда далеко от дома не уходил, но нередко по утрам прибегал к своим солнечным «лучшим друзьям», среди них он всегда чувствовал себя в безопасности. Наверное, со стороны это выглядело странно, но мальчику было настолько скучно, что он разговаривал с подсолнухами, и они ему даже отвечали. Он слышал ответы в шелесте больших листов и неспешном колыхании побегов, в завывании ветра и в запахе цветков. Отличная фантазия служила прочным барьером от внешнего, скучного и токсичного мира, укрывая ребёнка своим тёплым одеялом из надежд и мечтаний. Это место для Юнги было словно вторым, нет, даже единственным и родным домом, местом, где всегда так спокойно и хорошо, где нет вечных криков и ссор, где сама природа принимает его таким, какой он есть. Именно поэтому он ассоциирует поле подсолнухов с Хосоком — место, где он чувствует себя, как дома. По крайней мере, чувствовал. Два года назад, когда парни только начали встречаться, Юнги было восемнадцать, только окончил школу, а Хосоку шестнадцать. Забавно, но познакомились они ещё раньше, когда Мин стоял в очереди в столовую, а Чон пытался в наглую пролезть вперёд. Что-то, видать, его зацепило в этом старшекласснике, отчего он долго за ним бегал и сталкерил, на что Юнги старался не обращать внимания, но в декабре, идя после школы домой, за поворотом в тёмном переулке он увидел того самого его «тайного обожателя», всего побитого и замёрзшего, свернувшегося калачиком, будто брошенный котёнок. Парень тогда молча поднял того на руки и потащил к себе.***
Мать работала в ночную смену, а отец был в командировке, поэтому окна его квартиры были тёмными и пустыми. Каждый раз, когда Юнги, подходя к дому, смотрел наверх, вглядываясь в эти самые окна, он чувствовал холод, знал, что его там никто не ждёт и оттого не хотелось заходить в подъезд, подниматься на старом, внушающем страх лифте на девятый этаж, искать в потёмках нужное отверстие в двери ключом... Но сейчас, прислушиваясь к тихим стонам боли, что издавал мальчишка на его руках, в груди будто кто-то тупым кухонным ножом ковыряет, заставляет чувствовать что-то такое, чего раньше никогда не испытывал. Не без труда парень открывает тяжёлую входную дверь, чуть не роняя своего «пассажира» на пол. Ещё пару раз спотыкнувшись и матернувшись по пути в свою комнату, он всё же дотаскивает не сопротивлявшегося младшего до кровати и как можно аккуратнее укладывает его, включает небольшой ночник в форме известного персонажа какого-то мультфильма и начинает снимать с Чона верхнюю одежду, предварительно отбросив свою зимнюю куртку куда-то на пол. Странное ощущение, что он делает что-то неправильное не покидает. Мальчишка был в одной белой рубашке, а кожа под ней уже приобрела синий оттенок. Хосок лишь отвернул голову вбок, закрыв глаза и позволяя вот так нагло себя разглядывать. Рубашка была настолько тонкой, что Мин сразу заметил фиолетовый огромный синяк на рёбрах и ещё пару чуть меньших ниже. Руки были все в царапинах, как и лицо, а костяшки пальцев сбиты в кровь. Юнги почувствовал странный порыв обнять, прижать к себе как можно ближе, защитить. — Кто тебя так? — первые слова за сегодняшний вечер. Юнги сказал это довольно тихо, будто боялся спугнуть, но также был в полном шоке. Хосок не сдержался и, повернув голову, поднял отчаянный взгляд на Мина, а в глазах уже стояли слёзы, вот-вот готовые покатиться по исцарапанным щекам, обжигая. В горле застыл ком, Юнги совершенно не знал, что делать в таких ситуациях, он был растерян, отчего и самому захотелось заплакать. Боже, Хосок выглядел сейчас таким напуганным и одновременно наплевавшим на всё происходящее, будто он уже давно сдался, запутался. Его взгляд тогда выражал абсолютно всё и вместе с тем совершенно ничего. Прошло, наверное, около минуты до того, как Чон окончательно сломался. Лицо его искривилось от невыносимой моральной и физической боли, он уже не сдерживал сильный поток жалких слёз, захлёбываясь собственными всхлипами. «Ну же, Юнги, думай, блять!». И он не придумал ничего лучше, чем опуститься на кровать и притянуть мальчишку к себе, сжимая в нежных объятиях. Он положил свою тёплую ладонь на его затылок, позволяя Хосоку уткнуться лицом в плечо старшего и сорваться на беспомощный крик. Чоновы тонкие пальцы с силой сжимали тёмную футболку Юнги, словно цепляясь за последний луч закатного солнца. Мальчишка настолько замёрз, что Мину казалось, будто он обнимает труп. Только, пожалуй, спустя минут пять громкие всхлипы становились всё реже. «Так, хорошо, он начал немного успокаиваться. Не стоит давить и делать хуже, захочет — расскажет. Вдох. Выдох. Спокойно, теперь нужно его отогреть», — Юнги пытался строить из себя рассудительного взрослого, но его руки предательски сильно дрожали. Спустя ещё пару минут Мин попытался осторожно вырваться из крепкой хватки всё ещё тихо всхлипывающего Хосока, но тот болезненно замычал, до сих пор находясь в своём внутреннем мире, боясь потерять это приятное ощущение чужого тепла. — Я ненадолго, маленький, я буду рядом, — «Стоп, как ты его сейчас назвал?!», — Мне надо сделать тебе чай и принести аптечку, — Юнги мягко положил свою ладонь поверх чоновой, — Хорошо? Хосок, отстранившись, медленно кивнул, пытаясь прийти в себя. Взгляд метался из одного угла в другой, будто он совсем не помнил, как тут оказался. Он опустил глаза на свои руки, крепко вцепившиеся в старшего, и резко их опустил, пялясь на раны и застывшую кровь. Мин подключил к тройнику обогреватель и подтащил его ближе к кровати. — Погрейся пока, — и Юнги тут же убежал в сторону кухни со словами «я быстро». Вскоре послышалось бурление электрического чайника и звуки открывающихся ящиков. Ещё через пару минут старший был уже в комнате, наконец-то включив нормальный свет, поставил на прикроватную тумбочку большую кружку чая с всё тем же персонажем (почему-то Чона и правда заинтересовали такие мелкие детали), формочку со льдом и небольшую железную коробку со всякими медикаментами. Руки всё ещё дрожали, он чертовски переживал за мелкого, хотя и всегда его недолюбливал, ибо казался ему ну уж слишком настырным и твердолобым, да и компашка школьника заставляла насторожиться — мерзкие, типичные школьные задиры, докапывающиеся до младшеклассников и пытающиеся казаться крутыми своим отвратным поведением. Хосок, на самом деле, многим от них отличался, да и в целом странно, что хорошист попал в такую компанию. Его будто заставляли бегать за толпой бездарей хвостиком, возможно, ему угрожали. Если оно так и есть, то всё сходиться, и именно поэтому он сейчас сидит в доме Юнги весь в царапинах и синяках, прижимаясь аккуратно к обогревателю в попытках отогреться. — Тебе придётся раздеться, нужно обработать раны, — старший уже доставал из аптечки перекись и вату, пока Хосок сначала разглядывал скудное содержимое железной коробки, а после ещё пару мгновений тупил взгляд, не сразу поняв, что от него хотят. Состояние было буквально никакое. С тем криком Хосок выпустил все эмоции, и внутри не осталось абсолютно ничего. Он тормозил, ибо сил обрабатывать информацию тоже не осталось, прямо сейчас не хотелось плакать, а лишь забыться в вечном сне, потому что в душе просто страшно пережить подобное снова. Юнги, устав ждать, с громким недовольным вздохом присел на край кровати, берясь обрабатывать незначительные порезы на чужих ладонях предварительно смоченной в перекиси вате. Мелкий даже не дёрнулся, продолжая сверлить взглядом деревянный пол спальни, а Юнги на самом деле хотелось, чтобы тот заговорил. Высказался ему, доверился. Хотя, кто он ему вообще? Старшеклассник, который не раз выставлял его дураком перед всей школой, посылал куда подальше. Сейчас Мин и правда не понимал, почему вёл себя так по-свински каждый раз, стоило только младшему появиться в поле зрения. Ладно, люди меняются, как и их мнение. Хосок кажется не таким уж и приставучим мелким идиотом, хотя, Юнги и раньше видел, что тот не такой, каким пытается казаться. Мин всегда думал о том, что если Чон покажет себя настоящего, то он будет вовсе не против подружиться. А может, Юнги просто пытается мысленно оправдать себя?.. Ведь сейчас, увидев этого маленького побитого щенка, ему просто стало его жалко. — Почему ты делаешь это? — «Фух, говорить может, уже хорошо» — Юнги всё время ждал хоть какой-то реакции Хосока, ведь нет ничего страшнее тишины. — Делаю что? — Не прошёл мимо, донёс на руках до своего дома, ещё и заботишься... Ты ведь меня ненавидишь. — С чего ты взял? — Юнги издал беззлобный смешок, как-то слишком нежно опустив уже обработанную руку, — Если бы ты хоть раз спокойно подошёл бы ко мне и начал нормальный диалог, может быть мы бы и подружились, — в голове Мина промелькнули пару моментов, когда Хосок со всей наглостью вместе со своими «дружками» пихал его в коридорах, исписывал стены школьного туалета именем Юнги с различными нецензурными словами, в столовой спихивал еду на пол прямо перед носом старшего. Обычно Юнги просто посылал эту компанию идиотов, не желая иметь тёрки с какими-то там шкетами, но в этот день его просто довели до белого каления. Он вызвал их самопровозглашенного лидера на разборки, а тот лишь постыдно сбежал. Там, в толпе заинтересовавшихся школьников, Мин заметил, как Хосок смотрел на него. С восхищением и, может быть, каким-то обожанием. Цепочка событий быстро складывается в голове, но он хочет услышать всё от самого Хосока. — Они меня заставили, — Юнги тихонечко присел на край кровати рядом с Хосоком и, взяв того за руку и скрестив пальцы (почему-то это казалось таким правильным), всем видом старался показать, что готов выслушать, — Просто... Я... Нет, подожди, — Чон издал нервный смешок, чувствуя как в горле застревает горький комок, хотя ему казалось, что он уже не сможет заплакать, но рядом с Юнги отчего-то чувствуется тепло и поддержка, будто ты сидишь в уютном кресле возле камина в тёмную звёздную ночь, попивая горячий, сделанный кем-то с любовью какао, и чувствуешь, что действительно находишься дома. — Всё в порядке, — было ли это любопытство или нечто большее он пока не знал, но уверенно сжал чонову ладонь, желая услышать его историю. — Год назад я понял, что... ну, мне больше нравятся мальчики, а не девочки, — Хосок шумно выдохнул. Начало положено, — Потому что мне очень понравился мальчик из параллельного класса. Не знаю, возможно, я слишком много сидел в интернете и забыл, что общество такое жесткое. Сначала я подкладывал шоколадки ему в шкафчик и записки и в одной из них я предложил встретиться. Он пришёл тогда, казался таким милым и добрым, а моё сердце трепетало. Бабочки в животе, все дела, знаешь... Но после оказалось, что он просто стебался и рассказал всем из своих знакомых, и это разнеслось просто по всей школе, — да, Юнги помнит, когда все его одноклассники шептались о каком-то якобы мерзком гее, но никогда не интересовался историей в целом, потому что думал, что это просто очередной дурацкий слух. Чёрт, — В особенности это дошло и до тех идиотов, — без слов было понятно о ком речь, ведь в стенах их заведения была только одна известная своими гадкими поступками компашка, — И тогда моя жизнь превратилась в ёбаный ад, — голос срывается в конце, мальчишка не смог сдержать слёз, резкими движениями пытаясь их поскорее смахнуть, — Они подговаривали одноклассников, чтобы те рисовали гадости на парте, выкидывали вещи в мусорку, окунали портфель в унитаз и... Вообще много чего. Но даже выходя за пределы класса покоя не было, ибо эти уёбки подлавливали в коридорах, избивали. Но знаешь, что самое обидное? Я рассказал об этом папе через месяц. Не мог больше терпеть, просил его заступиться за меня, но он просто сказал, что я слабак, раз не могу за себя постоять, — Хосок и правда чувствовал огромную обиду на всех, слова льются быстрым потоком, поэтому он иногда задыхается, — Хорошо, когда они меня снова подловили по дороге домой я пытался драться, но их там было пятеро... Я думал, что выблюю все свои органы вместе с кровью. И тогда они сказали, что все издёвки закончатся, если... если я стану их «псиной». — И ты согласился, — не вопрос, а утверждение, которое было сказано с невероятным сожалением. Юнги и до этого было жалко мальчишку, потому что он сразу увидел, что тот был в той компании явно не по своей воле, лишь мальчиком на побегушках. Но этим эмоциональным рассказом он сильно проникнулся, хоть и не мог в полной мере понять страдания Хосока, так как никогда не был объектом издевательств. — Они постоянно говорили, что выбьют из меня эту дурь, но какие же они тупые животные, если и правда думают, что ориентацию можно поменять... Я не просил этого, я не виноват, что таким родился! — на последних словах он поднял голову вверх, буквально выкрикивая, пытаясь избавиться от боли в душе. Прикрыв глаза, он пытался отдышаться, а после уже намного тише продолжил, — Ублюдки ещё долго стебались, но я пытался делать вид, что «исправился», как бы не противно было бы произносить, но я им подражал. Лидер заставил меня переспать с девчонкой одного из бывших участников «банды» и заснять процесс этого на видео. Она вела себя так скромно и невинно, но оказалось, что её подговорили и это было всего лишь игрой для неё. Логично, что придурки отправили это видео её парню, который потом избил меня прямо у моего же подъезда. Просто... Почему я, скажи? — взгляд был направлен прямо в глаза Юнги, который, честно сказать, не знал что ответить. Он просто продолжал смотреть на этого бедного, такого измученного парня. Его самого никогда никто не поддерживал, он просто привык носить всю боль в себе, так что Мин был в абсолютной растерянности, не представлял, что сказать или сделать. ««Всё будет в порядке?» Бред. Может, «Я тебя понимаю»? Ложь. Что делать то?!», — назойливые и беспокойные мысли всё крутились в голове, словно водоворот, к горлу подступала паника, а мальчишка всё так же по-щенячьи смотрел на Юнги в поисках поддержки. Надо взять себя в руки. — Знаешь, я правда не умею толковать какие-то утешающие вещи, но я точно уверен, что ты этого не заслуживаешь. Никто не заслуживает. Но, к сожалению, таким ебланам, как они, нет смысла что-либо объяснять, они просто бесчувственные и эгоцентричные мрази, и пока это их не коснётся, они будут продолжать воспринимать издевательства как игру. Но я и так же не думаю, конечно, что с этим нужно мириться, сидеть молча и терпеть. И, я понимаю, что после слов отца ты вряд ли хочешь, но никогда не нужно бояться просить помощи, — Юнги уже немного запутался в своих словах, сердце стучало как бешенное от того, что он собирается сказать дальше, — Я буду тебя защищать. Хосоковы опухшие от слёз глаза распахнулись в удивлении, а пальцы рук начали немного подрагивать. Какое-то слишком странное чувство в груди, хотя они оба явно догадывались, но признавать так сразу не хотели. — Э.. я имел ввиду, если ты хочешь конечно, типо я не против помочь перетереть с ними и мы могли бы, мм, ходить вместе домой после школы, — щёки и кончики ушей Юнги сильно покраснели, но он продолжает себя закапывать, — Это звучит ещё хуже, да?.. Ну в общем, как бы странно не звучало, но это то, чего бы я хотел. Я просто хочу помочь тебе. Глаза Мина бегают от одного угла комнаты к другому, всё лицо и вовсе покрылось румянцем от смущения и от страха. Страшно было услышать отрицательный ответ, но он всё ещё не отпускал руку младшего. Но неожиданно мрачную тишину комнаты разразил заливистый смех. Такой облегчённый, мягкий. «Такой красивый», — Юнги и правда сейчас тупо пялился, как-то по-глупому лыбясь в ответ, но внезапный порыв прижать этого маленького «щеночка» к себе он уверенно подавил. — Хорошо, да, я не против. Думаю, так и правда будет лучше, — хорошо, что сейчас Хосоку стало легче, но между ними двумя всё ещё есть огромная пропасть в виде неловкости и смущения, — Спасибо тебе за всё, Юнги-хён. Ты же не против? — Конечно нет. Кстати, нужно приложить лёд к синякам, вот только... — Юнги опешил, когда заметил, что формочка со льдом, оставленная на тумбе, уже превратилась в формочку с водой. Нет, всё-таки он до сих пор чувствует, и так же сильно, поэтому так больно сейчас отпускать. Наверное, из-за того, что в детстве Юнги чувствовал себя таким одиноким и брошенным, сейчас он цепляется всеми силами за это чувство, что ты кому-то нужен, что ты любим. Он очень сильно боится это чувство потерять. И вроде как понимает это, а вроде и хочется хотя бы раз в жизни побыть эгоистом. В голове тысячи сомнений и одна маленькая надежда, которой не даёт угаснуть Хосок, который каждый день проводит вместе с Мином, понимает, чувствует всё на себе, пытается помочь им обоим. Последние полтора года Чон начал увлекаться написанием песен, в чём его активно поддерживал Юнги. Он обещал набраться опыта в процессе обучения за границей и посвятить ему свой первый альбом, на что старший дурашливо толкнуло его в плечо, заливаясь краской, но запомнил. Хосок, на самом деле, был бы невероятно счастлив остаться вместе с любимым, но отец был всегда строг в этом плане — он считал, что сын обязан сперва получить хорошее образование, а потом уже может делать что хочет. Хоть парень и держал обиду на родителя, но всё же очень сильно любил и уважал. Всё-таки его отец воспитывал Хосока в одиночку, младший не знал ничего о своей матери. На все вопросы об этом папа грубо отмахивался, а после по тихому, как ему казалось, напивался. Видимо, связанные с ней воспоминания были очень болезненными. Хосок и правда всё бы отдал, лишь бы рядом с Юнги всегда просыпаться, готовить вместе завтрак, слушая как он рассказывает о своих снах этим тихим и хриплым, из-за того, что недавно проснулся, голосом. Как только старший выпустился со школы, они проводили почти каждое утро в съёмной квартире Мина, так как остальной день старший проводил на парах, а младший просиживал на уроках, вечером же отец глаз не сводил с Хосока, пока тот не закончит с домашним заданием, и только глубокой ночью Чон прибегал к Юнги домой. Конечно, Чон-старший знал о постоянных ночёвках сына у друга-студента, но никогда не говорил ничего против, понимает, что без друзей и с такой нагрузкой в плане учёбы Хосок бы просто загнулся. «Лишь бы не пил, не курил». К счастью, он не знает, что Юнги то не просто друг. По выходным чаще всего Мин хочет побыть один, интроверт в нём слишком устаёт в конце недели, и Хосок всё понимает, не трогает. Хотя бывали и такие редкие моменты, когда старший присылал короткое: «Прогуляемся?», а Чон, как послушный щеночек по команде, уже через пять минут стоял прямо перед его домом. Впрочем, их свидания не были какими-то затратными, обычные прогулки по парку, перекус в фастфуде и хождение по заброшкам, особо и некуда было сходить. Раньше Юнги казался Хосоку довольно отстранённым, необщительным и грубым, но в реальности он был совсем противоположным, может только довольно стеснительным, поэтому чаще всего и старается выглядеть незаинтересованным в разговорах. Но только не при Чоне, по крайней мере не теперь. Они ещё с самого начала не могли описать свои отношения чем-то конкретным. Вроде бы лучшие друзья, но Юнги часто называл его «мой маленький» и только когда Хосок смущённо отводил взгляд тот понимал, что сказал. Вошло в привычку. Ещё вошло в привычку иногда с ним как с маленьким сюсюкаться и называть милым, хотя и разница то в возрасте два года, защищать и быть хорошим советчиком, и Хосоку это чертовски нравилось. Нравилось быть в безопасности, знать, что Юнги-хён всегда поможет и выслушает, нравилось чувствовать себя любимым. И он от чистого сердца был благодарен своему парню за всё. А особенно за то, что произошло через месяц после того случая в декабре.***
Хосок дрожащими руками открыл дверь квартиры. Отец должен приехать с работы через час, поэтому он торопливо снял с себя куртку и кроссовки, оборачиваясь на зеркало. Очередной мерзкий фингал. В глазах как всегда застыли слёзы. Всё меньше сил остаётся, чтобы их удержать, поэтому он быстрым шагом идёт в свою комнату, закрываясь на замок. Пришло время себя отпустить, и по комнате раздаётся истошный и болезненный крик. Пальцы цепляются за край телефона в кармане брюк, Хосок судорожно открывает последние вызовы, там лишь два номера: папы и... — Юнги-хён? Т-ты не занят? — голос сильно дрожит, слышаться прерывистые всхлипы, из-за чего у Юнги в который раз за месяц замирает сердце. — Хосок-и, что случилось? — и неважно, что у него через три минуты последний урок, а он идёт в противоположную от класса сторону в туалет, он сейчас нужен младшему, всё-таки ему стоило настоять на том, чтобы тот подождал его после занятий. — Я же просил не говорить им ничего, хён... Блять, — Чон всё пытался успокоиться и говорить внятно, сидя, облокотившись спиной на дверь, — Они затащили меня в туалет и сказали, что мой дружок быковал их прикончить, если меня ещё раз хоть пальцем тронут. Я говорил, им похуй на эти угрозы, они просто крысы. Я устал от этого. На том конце слышалось лишь тяжёлое дыхание, Мин словно пытался на что-то решиться. — Маленький, всё будет хоро- — Не будет! Ничего не меняется изо дня в день! — Прошу, успокойся. Я обещаю, что всё станет лучше. Ты же веришь мне, Хосок-и? Да, Хосок всегда верил, доверял, как никому другому, считал единственным по-настоящему близким человеком. Но сейчас у него истерика, слёзы мутной пеленой застилают глаза, а тело сильно трясёт. Он даже не уловил смысл слов хёна, услышал только это ласковое «Хосок-и», от которого ещё сильнее в дрожь бросало, только уже не от злости и обиды, а от осознания того, что хоть кому-то не всё равно. Хосок смог выдавить из себя только еле слышное «угу», он всё ещё не мог остановить рваные всхлипы. — Маленький, может мне купить тебе что-нибудь сладкое? — словами Юнги и правда не особо умел поддерживать, но он компенсировал это действиями. Каждый раз это умиляет Чона и он, шмыгнув носом, даже криво улыбается, с облегчением выдыхая. Ещё и от этого обращения мурашки по коже и на душе тепло становится, хотя это странно, наверное. Прошло уже около двух часов с того звонка, на улице стемнело и начался сильный снегопад, а отец всё ещё не пришёл домой, да и Мин уже должен был наведаться, но по итогу не отвечает ни на сообщения, ни на звонки. Хосок, честно, пытался заняться домашкой, но беспокойство не давало перестать отвлекаться на экран смартфона в надежде на хотя бы короткое сообщение от хёна. Поэтому сейчас, сидя на кровати и плотно закутавшись в старый выцветший плед, он сверлит взглядом одну точку в углу тёмной комнаты, которую освещает лишь телевизор на минимальной громкости, находясь где-то в потоке своих мыслей. Пытается не думать о чём-либо плохом, но сознание будто специально подкидывает только самые жуткие сценарии, ещё и пугающая метель и свист ветра, от которого дрожат окна, точно сюжет какого-то ужастика. Резкий звук поворота ключа и громкий скрип двери заставил Хосока дёрнуться. Шелест одежды, шуршание пакета, затем шаги. Слишком тяжёлые, отец явно не в настроении, сейчас на него лучше даже не смотреть лишний раз. Наверное это звучит жутко, но Хосок и правда по шагам может определить настроение родителя и куда он направляется. И вот сейчас сердце в страхе застучало сильнее, потому что он идёт прямиком в его комнату. Нет, отец никогда не поднимал руку на сына, но крики и оскорбления считал единственным действенным методом воспитания. Хосок подрывается с кровати и тут же застывает, не зная, что делать. Остаётся лишь надеяться, что он просто заглянет в комнату убедиться, что Чон делает домашнее задание. «Ведь его ничего больше не заботит», — злился Хосок, так как папа никогда не спрашивал о том, как он себя чувствует, не интересовался его увлечениями, было постоянное ощущение, что тому всё равно, лишь бы уже поскорее отправить сына в университет и жить в одиночестве припеваючи. Хосок быстро сел за стол, начиная судорожно открывать тетради, делать вид какой-то бурной деятельности, лишь бы только сегодня обойтись без ругательств. Дверь в комнату с силой распахнули так, что раздался громкий стук ручки о стену, на что парень лишь чуть дёрнул плечами, стараясь не смотреть в ту сторону. — С понедельника ты учишься в новой школе, — отец кинул в комнату какой-то пакет не переступая порог и, ничего больше не объяснив, ушёл на кухню. Глаза Хосока округлились в удивлении, он шустро подбежал к обычному пакету из супермаркета, ударившись коленкой о край стола, чего даже особо не почувствовал. Он закинул пакет на кровать, предварительно как можно тише закрыв дверь в комнату. Мармеладки, леденцы, пару бисквитов и две банки газировки. Отец никогда не стал бы так баловать Хосока, поэтому тут был только один вариант. Щёки Чона покрылись румянцем от смущения и стыда, так как Юнги-хён в который раз тратил карманные деньги на него. Почему-то первым делом он даже не задумался о том, как хён умудрился передать вкусняшки, хотя да, Чон-старший хорошо знал друга своего сына и был довольно лоялен к нему, но когда они успели встретиться? Ещё пару секунд он бездумно крутил в руках пачку любимого яблочного мармелада, слегка улыбаясь, взгляд устремив куда-то в пустоту и полностью погрузившись в свои мысли. Хосок уже жувал зелёненьких засахаренных червяков, попутно открывая банку газировки, наслаждаясь громким шипением напитка. И всё бы ничего, но тут парень вспоминает о словах отца. Улыбка с лица пропадает, а в голове чёрным клубом дыма разрастается паника. «Как, почему, куда?», — множество вопросов, которые он слишком боится спросить напрямую, и он бы так и дальше позволял беспокойству разъедать изнутри, если бы не еле слышный рингтон телефона. Сначала растерявшись, а затем стараясь как можно быстрее поднять трубку Чон чуть не выронил сотовый и из-за трясущихся рук не с первого раза попал пальцем по нужной на экране кнопке. — Юнги-хён?! — Хосок-и, прости, что не зашёл. Да и за то, что позвонил не сразу, батарея села, только домой пришёл... — Чон немного выдохнул и приоткрыл рот, собираясь было задавать хёну интересующие вопросы, но тот как будто заранее их знал, — Кстати, насчёт отца... По пути к твоему дому встретил его почти у подъезда и подумал, что лучше шанса быть и не могло. Не сомневаюсь, что он передал то, что я купил. Мм, знаешь... — почему-то от волнения у Мина все внутренние органы выворачивало, хоть он и обдумывал это тысячи раз, но именно сейчас парень вдруг подумал о том, что возможно Хосоку это не было нужно, — В общем, я упросил его перевести тебя в другую школу. И, наверное ты не поверишь, но он почти сразу согласился, мне даже не пришлось много говорить. Только вот я всё ещё не понимаю его действий, разве нужно было столько ждать, раз он всё своими глазами видел, чтобы кто-то посторонний сказал о возможном решении проблемы? Эй, Хосок-и, ты рад? — Юнги словно током прошибло, когда на том конце провода послышался сдавленный всхлип. «Только не это, пожалуйста, скажи, что я всё сделал правильно, я так боюсь сделать тебе больно». — Хён... С-спасибо тебе. «Так держать, Мин. По крайней мере он плачет не от безысходности» — Я же говорил, чтобы ты мне верил. Видишь, всё будет хорошо, — руки начинали трястись от некоторой мешанины чувств. Беспокойство понемногу стихает, переходя в некоторого рода восторг и маленькую гордость за свою смелость. Настолько сейчас его тянет к Чону, хочется его усадить на коленки и гладить по головке, как маленького. В стремлении успокоить хотя бы словами Юнги начинает тараторить, — Если хочешь, я буду провожать тебя и встречать хоть каждый день, можем иногда ходить после школы в парк. Я обещаю, что ты больше не будешь одинок. Щёки Хосока зардели, он задержал дыхание. Может быть сам Мин не придавал особого значения последней фразе, но для Чон это звучало как самое очевиднейшее признание в любви. Наверное, тогда он впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему любимым. Конечно, той же ночью он ещё множество раз загонит себя в тупик дурацкими мыслями о том, что хён скорее всего не это имел ввиду, хотел лишь успокоить, но именно в тот момент по телу разливалось необъяснимое тепло, а с лица не сходила счастливая улыбка. «Спасибо тебе, хён».***
Одна очень прекрасная, но в то же время и до дрожи жуткая идея не давала покоя Юнги все эти дни. Перед хосоковым отъездом он всё думал о том, чтобы поехать с ним на то самое подсолнуховое поле. Мысль будто паразит не покидала голову, хотя и Мин не мог ответить на вопрос зачем?... Зачем туда ехать? Тем более тревожить своими бреднями Хосока. А ещё ко всему этому прибавить то, что бабушка с дедушкой умерли два года назад, а их детям не особо и нужен тот участок. Юнги уверен, что там уже всё обветшало, помрачнело, а это чёртово поле склевали вороны. Тонкие пальцы тушат об пепельницу уже третью подряд сигарету. Губы пересохли, и парень проводит по ним кончиком языка, собирая сладкий от виноградной кнопки вкус. Был бы Хосок рядом, точно б прибил, так как не выносил, когда Юнги или отец курили, говорил, что всегда будет переживать за их здоровье. Мин пару раз пытался объяснять почему он это делает, ведь ему и правда дико нравился этот запах, атмосфера. Он на самом деле делал это редко, но мог выкурить по пять за раз. Хосок всегда строил свои злые (на самом деле щенячьи) глазки и лишь отвечал, что никогда не сможет этого понять. Понять. Очередная огромная цепочка мыслей привела его к тому ответу, который он так желал получить. Хоть в их отношениях и была поддержка и любовь, но Юнги порой казалось, что Хосок его совсем не понимает. Именно душевно. Конечно, Мин осознавал, что эту проблему давно можно было решить, если бы они чаще просто разговаривали по душам, именно сам Юнги был бы рассказчиком, но старшему слишком тяжело открыться, даже и любимому человеку. И он сильно винил себя за это. Поэтому поездка была бы отличным новым шагом для них обоих. Юнги правда хотел, чтобы Хосок увидел и понял, насколько всю жизнь парень был одинок. Чтобы познал хотя бы небольшую часть его сломанной души. И тогда бы обоим стало бы легче. С трудом прекратив этот бесконечный напряженный поток мыслей, он допил уже остывший чёрный чай, шаркающим шагом направляясь в спальню. Юнги очень долго на это решался, пытаясь и отговорить и подговорить себя одновременно, но всё же позвонил тёте с просьбой подвезти их с Хосоком до той деревни. Мин не ожидал того, что тётушка будет так рада снова его голос услышать. За последнюю неделю это был первый раз, когда парень забыл о всех тревожных мыслях. Он проговорил с родственницей около часа, узнав много новостей остальных членов семьи. Но, что самое главное — тётушка без проблем согласилась подбросить до деревни и забрать, и, что неожиданно, они вместе с мужем пару месяцев назад приезжали туда наводить порядок, поэтому дом сейчас в хорошем состоянии, а значит, они могли бы провести там прекрасную ночь только вдвоём. Назначив дату и ещё несколько раз поблагодарив, Юнги сбросил звонок, глядя с облегчённой улыбкой в потолок. Итак, Хосок уедет через неделю, Юнги договорился поехать через два дня. Осталось только сказать об этом самому Чону, но Юнги был уверен в том, что тот не откажет. Мин прикрыл глаза, уже представляя как возьмёт Хосока за руку и поведёт по узким тропинкам, рассказывая о местах из детства, иногда оборачиваясь и наблюдая, как волшебно выглядел бы его парень, чьи пушистые, казавшиеся ярко-рыжими из-за лучей предзакатного солнца, волосы развевались на ветру, а он бы, Юнги, отражался бы в зрачках его влюблённых глаз. Из сладкой полудрёмы его вывела мелодия звонка. С этими нервами он совсем позабыл о том, что договорился вечером пойти с Хосоком в кино. Чон заранее собрал все необходимые вещи и решил дела, лишь бы последнюю неделю полностью посвятить встречам со своим парнем. Сонно потерев глаза, Юнги поднялся с кровати в поиске телефона, так как стандартная мелодия порядком раздражала только проснувшееся сознание. Только вот взять с первого раза он не успел, зато заметил, что оказывается он вырубился и проспал около двух часов, опять заставив Хосока волноваться. — Хён, что-то случилось? Чёрт... Почему ты не брал?! — из-за нестабильного состояния старшего в последнее время Чон все чаще от нервов срывался так, что иногда казалось, будто их отношения на гране срыва, в чём в душе себя винили оба. Для других всё ещё казалось прекрасным — ну переживают друг за друга, пытаются последние оставшиеся дни вместе провести, это ведь так мило. К сожалению, Хосок и правда слышал такое от пары одноклассниц, которые давно уже их отношения просекли, но шушукались только между собой, не распространяя слухов. Но внутри всё было совсем не так, казалось, что ранее тёплые и понимающие отношения, где оба были окутаны поддержкой и любовь трещат по швам. Они и правда встречались каждый день, только вот над ними словно всегда витала эта туча напряжённости. Они не могли понять друг друга, и, наверное, это и является корнем проблемы. Недопонимание. Юнги всё это время молчал, как оказалось, опять не заметил, как погряз в своих рассуждениях. Он вроде бы прекрасно понимал ситуацию, но ничего не предпринимал. — Юнги-хён! — донёсся громкий крик из динамика и в то же время за входной дверью, который сильно напугал старшего, заставив дёрнуться и выронить сотовый из рук, что, к счастью, приземлился на мягкую кровать. В дверь уже начали долбить, а истеричный голос за ней с каждым разом всё отчаяннее просил открыть. Под этим напором Юнги бегом ринулся в коридор, сильно перепуганный, трясущимися руками открывая нараспашку входную дверь. Взгляд сразу же встретился с хосоковым. По его щекам текли слёзы, лицо сильно покраснело, а тело дрожало. Казалось, что ещё немного и он свалится в обморок. Юнги давно не видел парня в таком состоянии на грани истерики. Правда, он не до конца понимал её причину. — Хосок, что сл- — Придурок! Я-я... — младший просто задыхался, пытаясь хоть что-то выговорить, — Я д-думал, что ты... Осознание ужасной мысли приходит сразу же. Его парень испугался, что он покончил с собой. — Чёрт, прости, прошу, — почти шёпотом из-за шока проговорил Юнги, — Пошли, солнце. Прости, прости, прости, — старший притянул Хосока в объятия, постепенно заводя того внутрь квартиры, не переставая извиняться, еле сдерживая слёзы. Всё это время он думал только о себе, забывая, что Хосоку тоже не легко, а тем более видеть его, Юнги, переживания. «Эгоистичная мразь». Мину удалось усадить их обоих на диван, не разрывая объятий. Он гладил задыхающегося в собственных всхлипах младшего ладонями по спине и волосам, целовал мокрые щёки и шептал слова извинений. Боже, Юнги не видел у младшего такой истерики с того самого дня, как он принёс его побитого к себе домой. Видно и правда Мин его совсем извёл, сам того не замечая. Хосок ведь такой человек, который будет до последнего давить и закапывать в себе всё негативное, отдавая окружающим весь позитив. Но этот ребёнок ведь тоже не железный. Юнги должен был это увидеть, должен был о нём позаботиться, «должен был о нём позаботиться, идиот»- — Хён, — это прозвучало так задавленно и жалостно, что у Юнги болезненно сжалось сердце. Он пытается собраться, прекратить ещё больше усугублять ситуацию, оскорбляя себя же в мыслях. Сейчас он нужен Хосоку, его самому любимому в этом мире Хосок-и. — Прости за всё это, всё будет в порядке. Ты же всё ещё веришь хёну? — обычно такие слова только больше отягощали, так как являлись лживой надеждой, но Чон как преданный своему хозяину пёс поднял на того заплаканные краснющие глаза, безмолвно говоря: «Конечно верю!». Для парня не было ничего более успокаивающего, чем эти слова, сказанные старшим с таким теплом и нежностью, ведь однажды он уже доказал, что если он говорит, что всё будет хорошо, значит, так оно и будет. Он никогда в этом не сомневался. Хосок стал ещё ближе ластиться к Юнги, его мягким касаниям, тихонько поскуливая в поисках заботы, которую Мин всегда был готов ему дать. И это была ещё одна вещь, в которой Чон никогда не сомневался. Хоть и Хосок сейчас уже совершеннолетний, значительно вырос с момента как они познакомились, как и физически, так и психологически, но Юнги понимал, что тот всё ещё ребёнок, которого он просто обязан от всех невзгод этого мира уберегать любой ценой. Даже несмотря на то, что он и сам-то не такой и взрослый, но всё равно за это Юнги себя проклинал. За то, что, по сути, перетянул всё одеяло на себя. Похоже, его взгляд снова стал пустым, указывая на то, что хозяин бродил где-то глубоко в тёмном лесу своих мыслей, потому что он почувствовал несильное тормошение за плечи и тихий, хриплый от всхлипов голос. — Хён, хватит думать о себе плохо. Пожалуйста, посмотри на меня. Он знал, что ему не стоит заглядывать в глаза младшему, потому что это его просто сломает, добьёт окончательно. Но, похоже, это именно то, что ему сейчас было так необходимо. — Голоса в голове не хотят затыкаться, — Юнги почувствовал, как слёзы, что он так старательно пытался удержать, закатывая глаза и редко моргая на протяжении всего этого действия, всё-таки непроизвольно покатились по щекам. Настолько горькие, что глаза сильно щепало, словно от кислоты. А Хосок смотрел на него в ответ так преданно и любя, из-за чего грудную клетку сдавливало с такой силой, что из распахнутых губ старшего вырвался болезненный вздох. — Тогда позволь мне помочь тебе от них избавиться, — он подался вперёд, мягко, слегка касаясь, целуя Юнги, — Не знаю, о чём ты думаешь сейчас, но ты не виноват. Ты не идиот, который заставил меня плакать. Это моя вина, что не сказал, что сразу не решился просто сесть и поговорить, правда- — Ты тоже не виноват, маленький. — Не правда, — тут же перебил Хосок, якобы обидчиво дуясь на Юнги. Мин не смог сдержать маленького смешка, это было слишком мило, на что Чон лучезарно улыбнулся, понимая, что свою хитрую миссию он выполнил. — Ладно, нам стоит признать, что мы оба в равной степени сглупили. Сколько же нервов зазря потратили, — а младший то не соврал — настойчивые голоса в коем-то веке заткнулись, особенно после того, как стоило услышать тихое «Люблю тебя, хён». — И я тоже, маленький. Дорожки слёз на щеках обоих высохли. Настал этот момент опустошения, когда ты выжал все эмоции, потратив на это все силы. Когда физически не можешь нарушить глухую тишину в комнате. Но всё же оставалась ещё одна вещь, которую стоило бы озвучить сейчас. — Хосок-и, — тихо вздохнув, как бы набираясь смелости, позвал Юнги, — Послезавтра, я хотел бы показать тебе кое-что довольно важное для меня. Просто... Помнишь я говорил про поле с подсолнухами? Я договорился с тётей, и она не против отвезти нас туда. — Конечно, хён, — будто уже заранее поняв его намёк. Если это важно для Юнги, значит важно и для него тоже. Комнату опять накрыло молчание. Но оно уже не было каким-то неловким и тяготящим, а оставляло приятное осознание того, что всё важное уже было сказано. Старший потянул Хосока на себя, ложась на диван и поудобнее располагая парня у себя на груди. — Мы вообще-то в кино собирались... — было сказано так, к слову, потому что Чон уже прикрыл уставшие глаза, намереваясь подремать на хёне часок-другой. Тот в ответ лишь что-то неразборчиво пробубнил. Впервые за столь долгое время голова Юнги была пуста, казалось, что это единственная в жизни возможность заснуть без навязчивых мыслей и самокопаний — легко и спокойно — и он её упускать не собирался. Но перед тем как полностью провалиться в глубокий сон Мин пообещал себе полностью довериться Хосоку, ведь, как оказалось, жить легче, когда есть на кого положиться.***
Юнги уже собрал небольшой портфель, до выезда оставался всего лишь час. И всё бы ничего, он был так, в хорошем смысле, взволнован этой поездкой и действительно хотел, чтобы они с Хосоком как можно скорее сели в машину и отправились в путь, только вот... Хосок не отвечал ни на звонки, ни на сообщения с самого утра. В социальных сетях последний раз был онлайн вчера вечером. И это так странно и страшно, он не мог просто внезапно пропасть, никогда бы Чон так не поступил с ним, так ведь? Мин первые два часа пытался себя успокоить: «Ну, может быть солнышко ещё не встало». Но сомнения с каждой минутой нарастали, в голове снова каша из различных эмоций, которые он еле контролировал. Больше добивало то, что отец Хосока тоже не отвечал, а тем временем тётя уже отправила смс, что подъедет через минут 20. В пепельнице уже седьмая подряд сигарета, голову кружит, тошнит. Юнги не выпускает телефон из рук, периодически прижимаясь к экрану лбом и просит хотя бы об одном коротком сообщении, надеясь, что так его услышат. За следующие пятнадцать минут парня то колотило в отчаянии, то он в порыве гнева разбивал что-нибудь, только бы отвлечься, унять в душе боль. Ещё больше раздражала погода за окном: на небе ни тучки, солнце пекло, птички пели и бла, бла, бла... Не как в каких-то романтических драмах в моменты полного отчаяния героя слышались раскаты грома, ливень, серая и тяготящая атмосфера. И это заставляло чувствовать себя так, будто ты один сейчас такой «бедный и несчастный», пока буквально все радовались последним дням августа, словно твои проблемы-то ничего и не значат, раз мир их не замечает. Довольно странная цепочка рассуждений, но сейчас даже Юнги сам себя не понимал. Просто подобные мысли забегали в голове как куча тараканов, которых не так легко вытравить. Оставалось буквально минут пять до выхода, Мин уже собирался звонить родственнице, чтобы всё отменить, когда, возможно, «высшие силы» его мольбы наконец услышали. С плеч словно камень упал, когда на экране смартфона высветился тот самый номер. Но, стоило только взять трубку, на том конце провода послышались громкие всхлипы, словно отражающиеся эхом в каком-то небольшом помещении, и множество посторонних звуков на фоне, и всё это так странно и непонятно, Юнги даже представить не мог, что сейчас происходит с его «маленьким». — Хосок?! Что случилось- — Хён, я-я... В аэропорту, — Мина словно током прошибло, «В каком ещё блять аэропорту?!» — так и хотелось заорать, но, хотя и нервы уже сдавали, он всё же смог сдержаться и, стиснув зубы, переспросить, — Я в туалете аэропорта, а посадка начнётся уже через десять минут. — Ты же говорил, что твой отец уже давно купил билет на другое число! — Да я не знаю, что случилось! Он просто поднял меня рано утром, отобрал телефон и посадил в машину, ничего не объяснив. Ты представить не можешь, как мне было страшно всё это время, так что не кричи, хён. Это не моя вина, ты же знаешь, я бы не бросил тебя. Он отдал телефон только после регистрации и разрешил отойти в туалет. Я давно не видел его таким злым, не понимаю, почему. Просто, почему всё как обычно идёт по пизде?! — хоть Чон и пытался не повышать голос, но эмоции рвались наружу, отчего парень едва ли не задыхался. Юнги прикрыл глаза, глубоко вдыхая и выдыхая, но вместо чёрной пустоты сознание рисовало перед ним Хосока. Он, скорее всего, сейчас сильно жмурится, чтобы остановить слёзы, сжимается в комочек в попытках уменьшить колющую боль в сердце, и дрожит от страха, словно брошенный котёнок, как и тогда. «Я снова позволил ему почувствовать тот кошмар». Разум говорил, что надо бы, пускай и через телефон, но приласкать, поддержать мальчика, но почему-то он не мог подобрать ни одного слова. Почему-то именно тогда, когда это так необходимо, он не мог произнести такое привычное: «Всё будет хорошо, маленький». Может быть, потому что это изначально было ложью, но дошло осознание этого только сейчас? В душе так тяжело и одновременно пусто, Юнги снова начал уходить в себя и думать только о себе. — Хён, может быть он случайно услышал наш разговор вчера?.. — Кто?.. — Ну, отец. Мы тогда так разговорились, что я не услышал, как он пришёл, и сидел в гостиной. Может быть, он слышал как я сказал, что люблю тебя? Поэтому разозлился и захотел раньше нас разделить? Блять, если это так... — истерика началась по-новой. Но ещё хуже становилось от того, что Юнги молчал. Словно вообще выкинул телефон и ушёл. Так прошла ещё минута, пока со стороны Мина не послышались громкие гудки машины. Вряд ли уже что-либо можно было изменить. По крайней мере, надежда уже умерла вместе с Мин Юнги. — Маленький, мне пора идти, — он прекрасно понимал, что Хосок здесь совершенно не причём и то, что сейчас он поступает как последний придурок, но отчего-то было так всё равно. Всё равно, что будет дальше, потому что он уже этого «дальше» без Чона никак не видел. Они даже теперь не смогут нормально попрощаться. Самый главный страх Юнги претворился в жизнь. Он остался один. — Что?.. Нет-нет-нет, прошу, только не бросай меня! Хён, не смей! — сердце с болью сжимается, и старший понимает, что чуть позже ему будет невероятно стыдно за этот поступок, он ещё тридцать раз успеет пожалеть об этом, но сейчас его разумная часть выдаёт ошибку, позволяя делать поспешные решения. — У тебя всё будет хорошо, маленький. Юнги сбрасывает звонок, не в силах больше слышать хосоков голос, отключая телефон совсем. Больно. Он как можно быстрее одевается и хватает рюкзак, ведь его уже заждались. Но, на самом деле, торопился он только потому, что в окружении людей он сможет продержаться ещё немного, прежде чем полностью сломаться.***
Всю дорогу тётушка беспокойно глядела на Юнги. Мало того, пришёл один, хотя говорил, что поедет с другом, так ещё и на нём самом лица нет. Говорить ничего не хочет, лишь тяжёлым взглядом всматривается вглубь мелькающего за окном леса. Женщина пыталась применить другую тактику, рассказывая забавные семейные истории и переключая песни на радио, но быстро поняв, что все её старания тщетны, она наконец отстала, последний час пути позволяя Юнги посидеть в тишине. Припарковавшись прямо у ворот двухэтажного дома, она отдала ключи племяннику, обещая забрать его завтра днём, на что парень лишь коротко кивнул и произнёс тихое «Спасибо», направляясь прочь от машины. Юнги наконец смог тяжело вздохнуть только после того, как звук мотора был уже где-то далеко. Это место навевало, что довольно странно, приятную ностальгию. Хотя, перебирая сейчас все воспоминания и детские ощущения, он чувствует некую тоску по тому времени. Тогда этот дом казался больше и, наверное, роднее. Он зашёл на участок за железные ворота, облокачиваясь на них спиной и осматривая территорию. За садом и правда всё ещё ухаживали, но всё равно общая картина была такой безжизненной и холодной, несмотря на жаркую летнюю погоду. Может быть, это просто из-за того, что его подсознание знает, что здесь кто-то умер. Юнги было тяжело дышать, всю дорогу его не отпускали ядовитые мысли о ситуации с Хосоком, но сейчас, в совокупности с нахлынувшими детскими, не всегда приятными, воспоминаниями, он чувствует, что начинает, словно пепел, рассыпаться. Это ощущение не передать словами. Парень словно тонул, находясь сейчас совершенно не в этой реальности. Он повернул ключ и отворил входную дверь, медленно проходя внутрь дома. Сейчас Юнги был готов упасть в обморок прямо на месте. Даже после смерти бабушки и дедушки всё осталось на своих местах. Он неспеша прошёл на кухню, обходя вокруг деревянного островка, проводя по мебели кончиками пальцев, собирая на них небольшой слой пыли. В голове мелькали яркие картинки, как они с братом сидели тут, одновременно впопыхах давясь рисовой кашей и собирая из маленьких деревянных деталей игрушки. Как они помогали бабушке делать творог и подавали специи, когда она готовила. Кухня была смежной с гостиной, и, опустив взгляд на потёртый синий диван и старый телевизор, Юнги вспоминал, как он постоянно мешал дедушке смотреть дурацкие новости, пытаясь привлечь к себе хоть какое-то внимание, за что лишь получал по шее, но попыток не оставлял до последнего. Изначально Мин очень хотел подняться на второй этаж в свою комнату, но находиться в доме уже не было сил. От эмоций сердце под грудной клеткой колотилось как бешенное и кололо с такой силой, что сдерживать слёзы уже не получалось. Отчаяние захватило разум, Юнги снова почувствовал себя тем мальчишкой, который, когда было совсем плохо, знал только один вариант — бежать. Слегка помедлив, он попятился назад, чтобы затем резко развернуться и, что есть мочи, рвануть прочь. Прямо как тогда, когда семилетний Юнги бежал от криков и ссор, от незаслуженных наказаний, от той психологической боли, бежал туда, в единственное место, где был уверен, что шершавые листья утешающе погладят его по головке, огромные ярко-жёлтые шляпы подсолнуха закроют его от того ужасного мира, а маленькие жучки скромно выслушают мальчика и приободряюще пощекочут, ползая по рукам и ногам. Забавно, что он всё ещё помнил дорогу спустя столько лет, учитывая то, что она давно заросла. Похоже, то место стало настолько родным, что всё связанное с ним навсегда останется в памяти. Парень пару раз падал, спотыкаясь о камни, но вид с небольшого холма на его конечную цель только придавал сил. Осталось совсем немного и станет легче, так ведь? Ещё пару метров, пару шагов... Прямо перед лицом Юнги простиралось то самое пёстрое жёлтое поле. Лёгкий ветер еле колыхал подсолнухи, из-за чего создавался спокойный и такой приятный слуху звук. Парень усмехнулся, приметив, насколько сильно он вырос с последнего его «визита». Солнце только-только начало уходить за горизонт, отдавая последние капли своего тепла, играясь рыжим светом по шёлковым прядям юноши. Атмосфера была настолько умиротворяющей, дорогой сердцу, что Юнги упал на колени, превращая все тяжёлые чувства внутри в кристальные слёзы. Он прикрыл глаза, расслабляя тело и очищая разум. Странное, щекочущее ощущение, словно чьи-то пальцы скользили по спине, а затем от талии до груди, заключая в объятия. Юнги знал, что это лишь его воображение, но не придавал этому значение. Сейчас он представлял за спиной своего «маленького», как он кладёт подбородок на его плечо и нежно целует в макушку, как обнимает настолько крепко, что становиться трудно дышать. Ему всегда было трудно передать словами, насколько он его любит, насколько им дорожит, и да, вот именно сейчас пришло чувство сожаления о том, что вот так обидел его, кинул. Но сейчас, отпустив все эмоции, он понимает, что далеко не всё потеряно, стоит только включить телефон и перебороть свои страхи, позвонить и извиниться. Хосок его простит, это точно. Да и ведь Юнги сам себе пообещал открыться ему. Главное собраться с силами и сделать первый шаг. Ещё пару часов назад, он считал, что умер внутри и потерял всякую надежду на завтрашний день. Но всё-таки должно быть правду говорят, что надежда умирает последней.
