Blood Lovers

- Шрамы украшают. - Красота порой бывает пугающей… - Не судите строго, нам было по семнадцать… ... - Подростковый бунт? - Первая любовь. И не смей отрицать! - Мы хотели стать кровными братьями. Да, я был влюблён в него, но он никогда не смог бы ответить на мои чувства. При всём желании. ... - Вы настолько близки, что обсуждали эту возможность? - Одно имя, один дом, одна жизнь… - Да, у меня полжизни не было никого ближе него… До этого лета. ... Понимающая улыбка. Вспыхнувшие щёчки. Колотящееся сердце. ... Чуть вздрагиваю, выныривая из сна, и обнаруживаю себя лежащим на нижнем ярусе кровати и укрытым Мишиным походным одеялом. Даже сквозь тщательно задёрнутые плотные шторы в комнату пробивается свет – похоже, солнце в зените. Непривычно. За время тура Мишиными стараниями я успел отвыкнуть от ночной жизни и наладить режим – даже сам от себя не ожидал. Потому, видимо, и заснул как убитый после вчерашнего необычного визита, затянувшегося чуть ли не до рассвета. А может, меня всё же подвергли гипнозу?! Услышав приглушённый галдёж, чуть приподнимаюсь на локте. Мы в квартире Джорджио в Кройцберге, которая по-прежнему остаётся нашим берлинским «штабом» – но и пристанищем для разного рода беглецов. Которые только и ждут случая влезть не в своё дело. Но не на тех напали: первое, что сделал Миша, подселившись ко мне – подбил дверь уплотнителем и заклеил изолентой замочную скважину, чтобы никому не пришло в голову шпионить за нами. Что, обломали зубы о моего парня? Мстительно показываю двери средний палец – на секунду пожалев, что этого всё равно никто не увидит – и плюхаюсь обратно. Зарываюсь щекой в расшитую мандалами подушку и жадно вдыхаю горьковатый запах пачули: мой кудрявый мальчик устроил себе уютное гнёздышко, в котором мы любим нежиться вечерами, старательно оттягивая момент, когда мне нужно будет лезть наверх. Трудно найти менее подходящее ложе для влюблённой пары, чем двухъярусная кровать – и я жду-не дождусь возвращения во Фрезенхаген, где мы будем по-настоящему вместе, как поётся в нашей песне: Я не под тобой, Я не над тобой, Я рядом с тобой. Но Миша всегда умудрялся найти выход даже из самой глупой ситуации. Вот и здесь придумал способ сделать разлуку менее болезненной – мы всё ещё с трудом можем оторваться друг от друга, и я уже через минуту начинаю отчаянно скучать по нему. Поэтому просто свешиваю руку вниз, а он поднимает свою, и мы переплетаем пальцы, образуя мостик между двумя ярусами. Он покрывает мою ладонь нежными поцелуями – параллельно рассказывая мне сказки на ночь, как маленькому ребёнку – и не отпускает, пока я не начну проваливаться в сон. Потягиваюсь с довольным стоном и машинально сжимаю кулак, привычно ощущая кончиками пальцев шрам, который мне только что снился. Едва заметный след нашего с Ланру полудетского порыва разделить друг с другом не только музыку. Но жжение от пореза и навязчивый запах железа я помню до сих пор – в пылу своего желания побрататься мы подзабыли, что оба гитаристы и потом ещё пару дней оттирали со струн кровь, потому что ранки постоянно открывались. Влюблённый мозг тут же услужливо подсовывает более свежее воспоминание: о том моменте, когда шрам обнаружил Миша. Я не сразу заметил его неожиданную реакцию, потому что до сих пор откровенно плыл от каждого его прикосновения – даже если он всего лишь хотел обработать мне крошечный ожог от сигареты на руке. Но паника в невероятных серо-карих глазищах моментально отрезвила: Мишу напугало, что шрам пересёк линию жизни, и он дрожащим голосом попросил меня «показать это тёте Эдит». Я готов был сделать всё что угодно, лишь бы успокоить его, но он уже успел устыдиться своего страха, а потому на мои недоумённые вопросы отвечал с видимой неохотой. Но мне всё же удалось из него вытянуть, что речь шла о знаменитой берлинской ясновидящей, к которой обращались за консультацией даже такие суперзвёзды, как Аннет. И эта таинственная дама оказалась Мишиной родной тёткой! Одолеваемый любопытством, я согласился – не в последнюю очередь потому, что был готов «выйти в свет» и во всеуслышание объявить нас парой не только перед друзьями. «Прошу руки вашего племянника!». Но Миша, похоже, не воспринимал грядущий визит в ключе «знакомства с семьёй избранника» и был озабочен исключительно вопросами хиромантии. Штудировал эзотерические трактаты, которыми было завалено полквартиры, и почти не выпускал моей руки, то и дело поднося её к губам и благоговейно целуя то шрам, то ожог, то любую попавшуюся трещинку. Я млел, ребята украдкой улыбались, отводя от нас глаза, девчонки ахали, умилённо складывая руки на груди и дружно восторгаясь тем, какая мы прекрасная пара, а Ланру обнимал нас за шеи, притягивая ближе друг к другу, и довольно заявлял: - Наконец-то появился парень, которому я могу доверить Рио! Миша героически держал невозмутимое лицо «серьёзного менеджера», но судя по насупленному виду, искусанным губам, по тому, как торопливо он отводил глаза при виде нашей с Ланру шутливой возни – отчаянно ревновал. Пытался не показывать этого, но я читал его как открытую книгу – хоть и не мог понять, почему именно этот шрам стал для него камнем преткновения. Поэтому я моментально вскинулся, заметив, как позапрошлым вечером он, на секунду отвлёкшись от поглаживания моей ладони, кинул мимолётный взгляд на собственную руку и сжал кулак. - Эй, даже не думай! – я рывком сел на постели и крепко взял его за плечи. - Я и не думаю, – пробормотал он, старательно пряча от меня пылающее лицо, но я всё равно успел заметить подрагивающую губу и предательские слезинки в уголках глаз. – Кто ты и кто я… - Я скажу тебе, кто ты и кто я, глупыш, – доверительно шепнул я в горячее ушко. – Ты потрясающий парень, а я твой возлюбленный. А вовсе не брат. Разве хоть с одним из своих братьев я мог бы проделать что-то подобное? – я скользнул ладонью по его спине, провокационно просовывая руку ниже, под резинку его трусов и дразняще нащупывая кончиком пальца ложбинку между ягодиц. – Забудь о крови. Есть другие, гораздо более сокровенные биологические жидкости, которыми я делюсь только с тобой! – я поймал его губы, и дальше нам было уже не до разговоров. Из сладостных воспоминаний заставляет вынырнуть усилившийся шум в коридоре: звуки подзатыльников, вопли «коротышек» и приглушённое шипение Миши, грозящего им карой в виде недельного кухонного дежурства, если они посмеют меня разбудить. Они испуганно визжат, и судя по топоту, бросаются врассыпную. Я неверяще трясу головой: Миша, который всегда воспевал дипломатию и «разумное воспитание», да и вообще курицей-наседкой возился с этими мелкими засранцами, чем изрядно меня бесил, поднял на них руку?! Дверь беззвучно приоткрывается – слава смазанным петлям! – и в проём осторожно просовывается кудрявая голова. Притвориться бы спящим – но я не в силах лишить себя зрелища этих огромных глаз, непокорной шевелюры, выбивающейся из-под шляпы Ланру (которая плавно перекочевала к нему в обмен на его индийский тюрбан), смуглых рук под закатанными рукавами белой рубашки – похоже, он так и не переоделся с утра. Или вообще не ложился? Да, он явно чем-то взбудоражен: глаза блестят, на лице румянец, а дыхание шумное и неровное. Словно бежал от кого-то. Миша торопливо запирает дверь и несколько секунд стоит, прислонившись к ней спиной. Натыкается взглядом на мою улыбку и ещё гуще краснеет – но больше никак не реагирует: молча сгружает на стул сумку и начинает выкладывать на стол какие-то свёртки. Я особо не приглядываюсь, уже предвкушая неторопливое совместное умывание в тесной ванной комнате: губы со вкусом мятной зубной пасты, игривые поцелуи в мокрый носик и колючую щёчку, которую я буду старательно мешать мазать кремом для бритья. А потом вместе пойдём готовить завтрак – или уже обед. Конечно, готовить будет он, а я – сидеть рядом, болтать ногами, воровать кусочки фруктов, периодически ловить и целовать его пахнущие ванилью руки и снимать пробу, когда он аккуратно поднесёт к моему рту ложку. В компании этого сладкого мальчишки ненавистная бытовуха почему-то не раздражает, а напротив, настраивает на романтический лад. Поэтому я удивлённо хлопаю глазами, когда Миша разворачивает свёрток и подаёт мне сэндвич: румяную кунжутную булочку с ветчиной, салатом и помидором – всё как я люблю. - Твой завтрак, – зачем-то поясняет он очевидное и снова отходит к столу, чтобы налить что-то из термоса. - А кашу варить не пойдём? – глупо переспрашиваю я в неестественно прямую спину. – Дети, похоже, уже готовы съесть тебя. - Обойдутся! – отрезает Миша, нервно дёргая плечом. Затем садится на край постели и протягивает мою любимую кружку с индейским орнаментом, наполненную ароматным кофе. – Доброе утро, – шепчет он уже совершенно другим тоном: нежным и чуть смущённым. Не то что бы я против подобного расклада – будь моя воля, вообще выгнал бы всех из квартиры! – но это настолько не свойственно моему не в меру ответственному мальчику, что я невольно приподнимаю брови. Сесть на кровать в уличной одежде, разложить прямо на одеяле еду, не постелив салфетку и даже не отправить меня мыть руки?! Прежде к завтракам в постель он подходил куда более основательно и аккуратно, даже в походных условиях! Что же его так взволновало сегодня? Прошедшей ночью мы оба были умиротворены визитом и по возвращении ещё долго пялились на звёзды, сидя на подоконнике. Прижавшись друг к другу и крепко держась за руки. Лишь изредка нарушая молчание, чтобы шепнуть на ушко очередное признание или поделиться чем-то сокровенным. Даже неизменная вечерняя сказка началась как сбивчиво произнесённые робкие мечты о совместном лете во Фрезенхагене, осенней поездке в Гамбург и рождественском путешествии в обожаемый Мишей Ришикеш. Опьянённый рассказами о величественных горах и древних храмах, я даже не помню, как заснул. Но сейчас важнее другое: что успело произойти, пока я спал? - Доброе, – машинально отвечаю я, пытливо вглядываясь в любимые глаза в попытке найти ответ. Но разбуженный ароматами желудок весьма некстати издаёт голодное бульканье – и я спешу набить рот, отчаянно пытаясь не краснеть под Мишиным взглядом, которым он поедает меня не менее жадно, чем я любимый сэндвич. О, этот пронизывающий взгляд, который я в течение всего тура безошибочно чувствовал спиной – так, что по ней бежали мурашки, а рубашка липла к коже… А от мысли, что он видит каждое моё движение на сцене, у меня словно вырастали крылья. Как результат – столько комплиментов своим выступлениям я не слышал за всю нашу музыкальную жизнь! Миша, словно прочитав мои мысли, прячет глаза под ресницами и больше не прожигает меня взглядом, ненавязчиво помогая мне за едой: следит, чтобы я ничего не уронил, подаёт бумажную салфетку и сам между делом стряхивает с моего подбородка крошки и вытирает капельки соуса в уголке рта. Мягко уворачивается от моих попыток поделиться с ним, затем чуть отстраняется и принимается нервно теребить край одеяла. Я спешу допить кофе, чтобы наконец поговорить без всяких отвлекающих факторов, но Миша неожиданно заговаривает сам. - Скажи, ты мог бы… – он запинается, краснеет, но не поднимает взгляда, сосредоточенно пялясь на свои судорожно сцепленные в замок пальцы. – Считаешь ли ты для себя возможным остаться с одним человеком навсегда? Я замираю, не донеся чашку до рта. Так вот что его расстроило! Опять одолели потенциальные соперники! Которые, как по секрету сообщил мне Эльзер, не только открыто угрожают Мише, если он со мной не порвёт, но и обо мне самом плетут разные небылицы. Миша, конечно, не робкого десятка и прекрасно умеет постоять не только за себя, но и за меня – но я всё равно чувствую, как меня снова буквально захлёстывает желание поскорее сбежать во Фрезенхаген. Вместе с ним. А то стоило мне заснуть – как он помчался раздавать направо и налево тумаки в попытке «защитить моё доброе имя»! Слишком много чести этим шакалам! Я отставляю недопитую чашку на пол, затем подаюсь ближе к Мише и обнимаю его за шею. - Я мечтаю об этом, – доверительно шепчу я, потираясь кончиком носа о ямочку на любимой щёчке. – Как и сказал вчера твоей тёте, – Миша чуть вздрагивает, и я успокаивающе глажу взъерошенные кудряшки. – И хочу быть с тобой вовсе не потому, что ты первый человек в моей жизни, который помог мне хоть что-то заработать музыкой. Чуть усмехаюсь, вспоминая ночной визит, который оказался гораздо больше похож на врачебный приём, чем на спиритический сеанс: уж больно тщательно эта фрау Эдит ощупывала самые неожиданные части моего тела и расспрашивала обо всём на свете – в результате чего наружу вылезли воспоминания о событиях и мечтах, давно, как я думал, похороненных глубоко в памяти. Я даже занервничал, опасаясь, что моё бурное прошлое – как и не совсем благопристойное настоящее! – послужат в её глазах непреодолимым препятствием в борьбе за «руку и сердце» её любимого племяшки. Но последующее «семейное чаепитие» развеяло все страхи и сомнения. Дом фрау Эдит был хоть и старинным, но ничем не напоминал замок ведьмы: просторные комнаты с высокими потолками, светлые шторы, мягкая мебель, куча восточных сувениров – явно привезённых Мишей из разных уголков Азии, и внушительная коллекция блюзовых пластинок. Мирное щебетание волнистого попугайчика, радостный визг любвеобильного спаниеля, душистый чай с малиновым вареньем, божественно вкусный яблочный пирог и Мишины сияющие глаза заставили меня размякнуть и поверить в наше совместное счастливое будущее. «Феноменальный успех в музыкальной карьере» она мне, разумеется, тоже предсказала, но я прекрасно понимаю, что эти щедрые обещания надо делить на десять. Миша с Клаудией, конечно, сделали невозможное, выведя нас в плюс в этом туре, но при наших долгах это капля в море. Подозреваю, что она просто хотела подбодрить нас обоих – видимо, опасаясь, что неизбежный грядущий провал в работе заставит нас разбежаться, и влюблённый племянник будет страдать. Она его обожает, вот и прочит предмету его страсти «место в истории». Она очень чуткий собеседник и опытная женщина – вот и весь секрет её дара. Умение слушать и утешать, не унижая при этом снисходительной жалостью – в наше время на вес золота, так что её популярность неудивительна. - Вы рано списываете себя со счетов. Поколение, голосом которого вы являетесь, ещё вполне живо и способно на подвиги. И даже на чудеса. - Тётя никогда не ошибается! – с жаром уверяет меня Миша. – В том-то и беда… – едва слышно добавляет он, крепко зажмурившись до морщинки на лбу. Я машинально разглаживаю её кончиком пальца, мягко тяну Мишу на себя и опускаюсь на подушку. - Забудь о работе! – жарко шепчу я. – Даже если мы никогда больше не выйдем на сцену – я люблю тебя! Навсегда. Миша послушно склоняется надо мной, и его серебряная «Звезда Давида», выскользнув из полурасстёгнутой рубашки, мягко бьёт меня в подбородок. Я поспешно ловлю её губами, и Миша замирает. - Рио, не поранься! – испуганно бормочет он. – Края острые! – протягивает руку с намерением вернуть подвеску на её законное место, но я уже полностью втягиваю её в рот, оставляя снаружи лишь шнурок. Жадно посасываю, смакуя все оттенки вкусов: серебро, пачули, пот – и улыбаюсь с лёгким вызовом в глазах. Хочет вернуть – пусть достаёт сам! Осенённый внезапной идеей, пристраиваю кончик языка к одной из острых граней и чуть надавливаю – так, чтобы поранить слизистую. Ощутив знакомый железистый привкус, выпускаю звезду изо рта, облизываю губы, щедро смазывая их выступившей кровью, и тянусь к Мише. - Ты ведь хотел разделить со мной кровь. Бери, она твоя. Я весь твой. Зрачки огромных глаз стремительно расширяются, поглощая даже серую каёмку радужки – и в них плещется священный ужас пополам с мольбой. - Господь всемогущий… – почти беззвучно шепчет Миша. – Прости ему, ибо не ведает он, что творит… Очень даже ведаю! Я подаюсь ещё ближе и оставляю широкий алый мазок на его щеке. Он издаёт отчаянный стон, и после секундного неравного боя благочестия с желанием запускает руку мне в волосы, резко притягивает мою голову к себе и накидывается на мой рот, как тигр на добычу, жадно высасывая кровь вперемешку со слюной. Не глядя нащупывает дрожащими пальцами звезду, которая трётся о наши скулы, царапая кожу – и чуть отстранившись, резким движением безжалостно вспарывает себе нижнюю губу острым кончиком. Я вздрагиваю, ощущая его боль как свою собственную – но ему в эйфорическом безумии, похоже, не до таких мелочей, как физический дискомфорт. Я ловлю губами капли его крови, заранее предвкушая, с каким благоговением буду целовать подживающую ранку. А уж если останется шрамик… - Навсегда… – как заведённый лихорадочно повторяет Миша, шаря скользкими губами по моему лицу. – Только ты… я твой… навсегда... Аминь. И пусть Бог и все его ангелы шлёпнутся с небес от зависти! Нам не нужно творить чудеса. Мы станем чудом сами.