Грейнджер еще не знает.

      Гермиона любит песни с элементом драмы, такие, чтобы можно было и помечтать, и поплакать, и поностальгировать. Гермиона нещадно добавляет в свой плей-лист все, где хоть одна строка связана с печальным концом. Гермиона думает, что любовь сравни боли.       Солнце припекает, местами слепит в глаза и заставляет девчонку, чье имя так широко известно всему Гриффиндору, слегка пощуриться, вздохнуть и нехотя отвернуть взгляд от окна. Гермиона прогоняет множество мыслей подряд, от вчерашней неловкой ситуации с Роном до слишком крепкого кофе с утра, ни на грамм не взбодрившего её после бессонной ночи, теребит рукава своей блузки и глазами оглядывает комнату, словно ища место, куда ей спрятаться, в случае того, если он настигнет её здесь врасплох. Отдаленно слышатся стуки капель дождя по ребристой крыше маленькой башни, где теперь находилась её комната после окончания войны.       Грейнджер посчитала разумным вернуться в школу, где, как ей казалось, она заполнит глухую пустоту внутри. И она правда старалась наполнить свою жизнь прежним смыслом – знания, походы в Хогсмид, Гарри и Рон, будущее и карьера? Маленькая сломленная девочка каждый божий день верила в то, что нуждается в этом более, чем в чем-либо другом. Девочка каждый божий день пыталась засунуть в себя тонны новой информации, учила и читала, читала и учила, заучивала снова и снова. Только вот все это – даже не успевало влетать в ее голову, как быстро она это забывала. И в такие моменты ей казалось, что она недостаточно хороша, мало старается, мало пытается, мало стремится, мало, мало, мало. И снова недостаточно и мало. Маленькая сломленная девочка никак не могла принять, что её мир стал другим и смысл существования, видимо, тоже. Девочка боялась, что утонет в серых, наполненных запахом свежей сырости после дождя, утренним туманом и пасмурным небом, глазах, смотревших на нее каждый божий день, как в последний раз. Маленькая сломленная девочка хотела спастись в её прошлом, где-нибудь в закутках её души, еще верящей в светлое.       По утрам Малфой всегда влетал в класс позже начала занятия, изрядно запыхавшись и с развязавшимся галстуком, как правило, держащимся на его шее каким-то чудом. Один Мерлин ведает, что происходило с ним такого после завтрака, что Малфой имел столь неопрятный вид. Если задаваться данным вопросом, то каждый здесь присутствующий сможет выдвинуть, как минимум, по десять гипотез. О Малфое говорили часто – вылизанный, одетый с иголочки, сын своего отца, четко знающий свое превосходство и в большинстве случаев достойно его отстаивающий. Думали же о нем намного чаще. И, знаете, похоже Грейнджер не была исключением.       В наушниках неожиданно сменяется мелодия, совсем не похожая на те, что играли прежде. Странный мотив, непривычные завывания и смысл – совсем не тот. Руки неосознанно рвутся прощупывать простынь в поисках незатейливо спрятавшегося телефона. Гермионе хочется переключить незнакомое аудио на что-то более нужное её настроению сейчас. Секунда, две, три, и ладони все медленнее начинают шнырять по кровати, в один миг замирают и более не двигаются. Слова песни вдруг начинают отдаваться эхом в голове, внушая некую мягкость и спокойствие. Мысли бешеным потоком вновь атаковывают отвлекшееся на миг сознание Гермионы.       И вот уже перед ней – его руки на её шее, его вены, вздымающиеся от обрывистого дыхания, его поцелуи на её губах. Тело помнит ощущение желания здесь и сейчас всего его со всеми его проигрышами, грехами и травмами. Всего его – без остатка. Желание здесь и сейчас наполнить свою глухую пустоту его дыханием, впустить его язык на встречу своему, отдаться урагану и никогда не выбраться назад. Бешеные ритмы пульса усиливают приток крови, жар повышается, они оба горят, ощущая обжигающее дыхание друг друга на каждом миллиметре кожи. Кажется, секунда – и все её тело нежно словно бинтом накроет все его раны, затянет их сильными швами и не позволит разойтись более. Выгонит бесов и закрасит выступившую седину белой краской, будто все так и было.       Ей нравится думать, что после он крепко прижимает её к себе, сдавливая кости, пытаясь охватить всю её. Ей нравится вспоминать, как по утрам его бритва скользит по бледной коже, оставляя её мягкой и приятной. Еще ей нравится представлять то, как острие его бритвы срезает остатки их ночи, их совместного «вместе» и совместного «навсегда».       Она часто смеется, что он добрался до грязи. Он часто отвечает, что был там всегда.       Он молвит: я рядом.       Она просит не лгать.       Драко вопросительно смотрит и невзначай просит остаться. В тот самый период между завтраком и началом занятий, после которого его волосы взъерошены и дыхание прерывисто тяжелое. Гермиона нервно отводит взгляд и боится очнуться. Гладит волосы, пропуская пряди между пальцев и журит за неаккуратный внешний вид. Замирает вдруг и просит осторожнее.       Они не встречаются взглядами после, а Грейнджер всегда на парах вовремя. Снова запихивает в себя все то дерьмо, которое скоро забудет, уверяет в том, что это временно и это совсем ей не нужно, что она вовсе не знает, что пахнет он немного хвойным лесом и сигаретами после обеда, что черный – его любимый цвет, а засыпает он очень поздно.       И ей все кажется, что завтра это закончится. Оборвется тонкой ниточкой, раз – и все. Отпустит сразу и без резкости.       Гермиона еще не знает, что зыбучие пески засасывают медленно, поглощают полностью и, если не барахтаться сначала, не вылезешь, не выплывешь после. Не спасешься. Не справишься.       Гермиона думает, что убежать никогда не поздно, главное не оглядываться. Гермиона думает, что любовь сродни боли.       Гермиона еще не знает, что любовь, похоже, не значит наносить друг другу травмы.       А Драко, похоже, уже догадывается.