обнимая огонь

      у арсения, кажется, тысяча колючек вместо крови по венам течёт. ядовитых шипов таких.       они отравляют, заражают и загрязняют всё вокруг, и остаётся только беззвучно рыдать каждую ночь, комкая простынь.       они разливаются по органам, протыкая поочерёдно, оставляя маленькие дырочки, из которых сочиться кровь вперемешку с острыми иглами.       плач выходит чёрными слезами, заливая чистую постель, которое, как и всё в этом доме, пахнет отчаянной безысходностью. и им.       когда антон умер, у арсения, кажется, рухнул весь мир, тщательно выстраиваемый по крупицам. глаза вмиг опустели, заливаясь кроваво-красной пеленой.       он не представлял, не мог, свою жизнь без него. не может и сейчас, остается только тихо-мирно зализывать раны, которые кровоточили без остановки, и снова их бередить, ведь выхода нет.       в отчаянных попытках глотать воздух, он задыхался, потому что находился под водой. на дне океана из крови. она заполоняла лёгкие, вытесняя весь кислород, и он плевался ей, не в силах отхаркаться.       лунный свет едва проникал в комнату через маленькую щель между шторами, оставляя слабый отпечаток на противоположной стене.       арсению бы к солнцу, арсению бы согреться да не ошпариться, но арсений точно знает, что он — икар. провалиться глубже, если подлетит. да и крыльев нет — погорели.       все перья разлетелись по ветру, безнадёжно сгорая на кострище, а он только наблюдал за этим зрелищем, сгорая с ними.       — я не могу. — тянет арсений, царапая свою руку короткими ногтями до крови.       в диком плясе демоны складывают ладоши, прихлопывая, вальсируя, как семья. ебаное инферно.       не его тело гниёт, по пальцам — язвы, а трупный запах стал характерным.       падший ангел — инфернальное чудище, но работу свою сдал. арсений хотел оставаться с ним навсегда — он остался; плевать, в каком формате.       в котле не так жарко; его бьёт ознобом. тысяча игл протыкают гниющую кожу насквозь, призывая кричать в агонии. и он кричит, срывая голос.       и им даже сказать нечего — водят хороводы, приплясывая под вальс мендельсона.       хоть терновый, но венец же, и арсений под этим венцом стоит, плача и давясь предсмертным хрипом. гнить вдвоём — в два раза больше счастья.       — мне больно. — хрипит, почти скулит, он, впиваясь в ладонь ногтями до побеления костяшек.       — почему? — тут же спрашивает инфернальное чудище с белоснежными, подобно первому снегу, волосами.       в первый снег природа засыпает спокойным сном, а тут — наоборот. тут всё огнём горит, заставляя понять муки самосожжения.       — я гнию.