beauty

      Серёжа в ужасе.       Игорь раскинулся в ванне, обманчиво-расслабленный — на глазах лежит мокрая серая тряпка и Серёжа знает, что так Игорь прячется от света и охлаждает лоб. У него очередное сотрясение, светочувствительность зашкаливает и наверняка жутко болит голова.       Игорь не шевелится, похожий на античную статую — только искалеченную. У него тело влажное, блестит от воды, и ярко выделяются синевой синяки и краснотой — ссадины, а на боку призывно и пугающе раскрыто поверхностное ножевое.       Игорь снова ввязался в драку, снова получил ранения и снова игнорирует лекарства и существование врачей.       «ерунда, просто царапины»       Серёжа в ужасе — Игорь уже шесть минут двадцать секунд не двигается, совсем, даже его грудная клетка, кажется, не вздымается от дыхания, и Птица интимно зловеще шепчет —       умер, умер, умер       Птица перебирает когтями по плечам как по жёрдочке, а Серёжа, оступившись от переполнивших эмоций, лежит на полу и широко распахнутыми глазами смотрит на Игоря, и глаза уже начинает печь — слишком долго не моргает, вот-вот слёзы сами выступят и реальность потеряет чёткость, в точности как от таблеток Рубинштейна.       Серёжа ненавидит плакать, а Птица любит, когда Серёжа плачет — он подтасовывает очертания предметов, смешивает цвета, и силуэты обыденных вещей и людей трансформируются во что-то сюрреалистичное и мрачное.       Серёжа в ужасе — Игорь ранен, он словно величественное произведение искусства, словно мертвец.       И Серёже нравится, Серёжа не может оторвать глаз, потому что Игорь прекрасен, совершенен. Игорь прямо здесь, всего в метрах двух, и никуда он не денется, ведь ни статуи, ни трупы не умеют ходить, он навсегда может остаться с Серёжей, и они будут только вдвоём втроём, только Серёжа, Игорь и Птица, и у них всё будет хорошо.       Серёжа в ужасе — у него сжимаются кишки и в желудке бабочки от мыслей о том, что Игорь будет таким всегда. Что он никогда не уйдёт, никогда не нагрубит, никогда не посмотрит на кого-то ещё, никогда не будет страдать, никогда не разлюбит, никогда не бросит, никогда не умрёт.       ведь он уже будет мёртв       Игорь будет принадлежать ему всегда-всегда, всю вечность, такой холодный и идеальный, такой покорный и любящий, любимый, такой его, и у Серёжи сердце стучит так сильно, что не слышно шума ливня за окном. Он нервно облизывает сухие губы и жажда стискивает горло колючим обручем — какого бы было слизать капли воды с кожи? Какого бы было провести языком по полосе раны, насколько солёной была бы кровь? Ощутил бы он вкус мяса? Или вода разбавила бы, размыла его?       Во рту нестерпимо сухо, зудят кончики пальцев и что-то в основании мозга.       Серёжа в ужасе — Птица смеётся позади и шелестит крыльями, а Игорь всё так же не двигается.       Серёжа любит искусство, любит музыку, любит книги, любит картины, любит скульптуры.       Игорь сейчас — воплощение искусства, абсолют совершенства, и у Серёжи дрожит под рёбрами от волнения и восхищения. Он посетил много музеев, у него в башне висит оригинал Боттичелли и стена в скульптурах, но Игорь, Игорь в крови и с ранами лучше всего, прекраснее, чувственнее, и Серёжа готов любоваться им всю жизнь. Он хочет спрятать его от мира, чтобы ни один взгляд, кроме его, не достиг Игоря, ни одна рука, кроме его, не коснулась, ни одни губы, кроме его, не целовали, ни одно слово, кроме его, не было услышано.       Серёжа хочет замереть в этом мгновении и смотреть-смотреть-смотреть, боясь дотронуться, но касаясь едва уловимо, шепча о своей любви и преклонении, касаясь губами свешенной с бортика ванны кисти с разбитыми костяшками в благоговейном поцелуе. А Игорь будет молчать и принимать, принимать всё, что Серёжа ему даст, без возражения и смущения, не отталкивая, позволяя быть настолько нежным, насколько желает сердце.       И Игорь не уйдёт, и Игорь не умрёт, и Игорь не бросит его, как это сделал Олег.       игорь будет с ним всегда       Это так маняще, так притягательно, и Серёжа понимает, насколько это ужасно, и часть него уверена, что смерть Игоря — худшее, что может случиться. Но другая часть и Птица убеждены, что смерть Игоря — самое прекрасное, что может случиться.       Его рвёт на куски и кровавые ошмётки вот-вот разлетятся по комнате.       Серёжа в ужасе — он хочет наполнить Игоря ядом и утопить в формалине, хочет, чтобы Игорь его не бросал, как бросали остальные, а ведь его всегда бросают, все, и родители, сдавшие в приют, выкинувшие как ненужный хлам, и верная собака, исчезнувшая в один день, и добрая воспитательница, равнодушно отвернувшаяся, стоило ему выпуститься, и девушка, с которой он встречался и которую любил, и Олег, отправившийся на войну и погибший там — с каждым уходом от Серёжи откалывался кусочек. И Игорь, его драгоценный Игорь, если он тоже бросит, то Серёжа разлетится в пыль и не будет больше Серёжи.       Серёжа хочет быть и быть с Игорем.       Птица капает ядом и шипит дьяволом, что Серёжа знает, что нужно делать, и Серёжа знает, но Серёжа в ужасе — сделать Игоря своим таким способом пугает, ведь смерть нельзя отменить, время не отмотать назад, и если Игорь умрёт, то навсегда.       Но если Игорь умрёт, то останется с Серёжей навсегда — останется таким красивым и доступным, таким совершенным, словно его создал мастер, обладающий искусностью всех когда либо живущих прочих мастеров, словно он создан именно для Серёжи.       Серёжа горит — у него плавятся кости, сердце полыхает алым пламенем и жжёт глаза, печёт раны от когтей Птицы, ему жарко, ему хорошо, ему плохо, от волнения пот выступает над губой и соль оседает на языке, когда он облизывается.       Кровь Игоря тоже настолько солёная?       узнай, узнай, узнай       Серёжа жадно сглатывает, воображение рисует красочные завораживающие образы, и сил на ужас совсем нет.       Серёжа больше не в ужасе.       Птица леденяще хохочет, злобно сверкая желтизной глаз и предвкушая веселье.       А Игорь не шевелится — Игорь спит.       Потому что доверяет.