Луна нам это подарила

За окном падал лёгкий снежок. Мягкие хлопья выныривали из темноты неба и красиво сверкали алмазами, попадая в лучи света уличных фонарей. Это можно было сравнить с течением времени. Снежинки-секунды плавно кружились, исчезая, сливаясь с общим белым покрывалом-вечностью. Такие похожие, но такие разные. Шерлок, стоя у окна и бесцельно блуждая глазами по белой улице, медленно водил смычком по струнам, наигрывая мелодию снега. Сзади послышались лёгкие шаги и позвякивание чашек. Мужчина легко улыбнулся и произнёс, не оборачиваясь и не прекращая игры: — Благодарю вас, миссис Хадсон. Чай сейчас будет очень кстати, — опустив хрупкий инструмент, он аккуратно уложил его в футляр, лежащий на подоконнике, и в последний раз кинул взгляд на тихую заснеженную улицу. В глаза бросилась невысокая тёмная фигура, появившаяся из ниоткуда, ведь секунду назад тротуар был абсолютно пуст. Шерлок заинтересовался человеком, переступающим с ноги на ногу и потиравшим озябшие руки. Хотя весь внешний вид мужчины просто кричал о его тяжелом положении, о его трудной судьбе, Шерлок видел, что это всё обман. Он знал, прекрасно знал, как выглядят попрошайки, он читал их за долю секунды. Человек же, притянувший внимание консультирующего детектива, одетый в какие-то прямо-таки маскарадные обноски, никак не походил на всех «отчаянных ловцов удачи», коими величали себя особо романтичные беспризорники из его «личной сети бездомных». Становилось интереснее, и Шерлок подошёл ближе, практически прижавшись белым лбом к холодному стеклу. Объект наблюдения не шевелился, если не считать мелких покачиваний корпуса, и это давало превосходную возможность рассмотреть его более детально. Невысокая коренастая фигура с явно военной выправкой. Широкие плечи, сильные руки, которые не могла скрыть даже бесформенная куртка. Он не вызывал отвращения, не будил в душе жалость. Шерлок задумался о судьбе этого человека, пытаясь считать данные со всей фигуры и разбирая её на части. Но не видел абсолютно ничего. Слишком мало того, что Шерлок называл «внутренний архив». Это удивляло и интриговало. Если в детях не удавалось прочесть ничего невероятного, поскольку они слишком мало жили на свете и всё их содержимое заключалось в маленьких радостях и огорчениях, то уж у взрослого мужчины должен быть просто кладезь информации. И тем не менее… Очень странно, практически невозможно, но факт оставался фактом. Тёмная фигура являла собой белый лист, как ни парадоксально это звучит. Шерлок нахмурился и недовольно поджал губы, тихо и раздраженно фыркнув: — Полюбуйтесь, миссис Хадсон, на этого страдальца, — детектив ткнул в стекло тонким пальцем. — Что вы можете сказать о нём? Женщина, разлив ароматный чай в две чашечки, поправила причёску и тихо подошла, вставая рядом у окна и всматриваясь сквозь падающий снег в противоположную сторону улицы. — Ох, дорогой, не знаю, что вас могло заинтересовать в бедном оборванце, — домохозяйка скорбно поджала тоненькие губки и сложила руки на груди. — Это всё так печально: смотреть на несчастья других и знать, что ты ничем не можешь помочь, кроме, разве, как бросить в кружку пару монет… Шерлок резко обернулся и просиял. Обхватив худые плечи женщины, он слегка встряхнул её и радостно произнес, поблёскивая своими удивительными глазами калейдоскопической расцветки: — Вы правы! Пара монет и я узнаю, что же… — мужчина ринулся к вешалке, схватил пальто и выскользнул из комнаты, бросив на прощание растерянной хозяйке: — Скоро вернусь, подогрейте чай. Входная дверь захлопнулась, и женщина, покачав головой, прошла на кухню, тихо произнеся недовольным, но нежным тоном: — Опять что-то придумал. Бурелом, а не человек.

***

Джон стоял, прислонившись к невысокой чугунной ограде спиной, и откровенно дрожал. Окоченевшие руки давно уже не чувствовали потираний, и мужчина всё сильнее растирал ладони, дуя на них горячим дыханием, в попытке отогреть ледяные пальцы. Сегодня явно не его день. Не считая нескольких жалких монет, тихо позвякивающих в кармане тонкой куртки, вся его добыча на сегодняшний день составляла две чашки горячей бурды, которую уличный продавец гордо величал «напиток Богов», да пару сэндвичей, съеденных ещё утром. От мыслей о еде желудок жалобно сжался, и Джону стоило огромных усилий не думать о тарелке ароматного горячего бульона. Ко всему прочему, он не успел к закрытию ночлежки, двери которой захлопнулись перед самым носом. Он побрёл по улицам, не глядя по сторонам, не интересуясь окружающим и ни о чём не думая. На мысли тоже нужно тратить энергию, а откуда ей взяться, если с самого утра ты работал челюстями не более трёх минут, быстро поглощая незамысловатую пищу? Когда от ходьбы тело немного согрелось, он остановился у какого-то дома и просто застыл. Желание двигаться, дышать, жить пропадало с каждой секундой. В такие моменты он ненавидел сам себя, презирал эту слабость, но ничего не мог поделать с тоской, проникающей под кожу и жгущей всё внутри, но не дарящей тепла. В минуты отчаяния он вспоминал Афганистан, горячее дыхание войны под раскалённым добела солнцем. Своё тяжёлое ранение. Когда девять граммов свинца, ввернувшиеся в шею, заставили упасть на окровавленный песок и мир, все звуки погасли, окутывая мутью боли и страха. Он открыл глаза уже в госпитале и почувствовал на шее тугую повязку. Попытался что-то сказать, но сестра, проходившая мимо и заметившая, что пациент очнулся, отрицательно качнула головой. Присев на кровать, она нежно погладила его грубую ладонь и тихо, стараясь не разбудить соседей по палате, произнесла: — Вам нельзя разговаривать, у вас повреждены связки, — поправив сползшее одеяло, девушка смущённо улыбнулась. — Вам очень повезло, что вы остались живы. Первый раз вижу такого сильного человека. При огромной потере крови вы довольно быстро пришли в себя. Удивительно. А теперь отдыхайте. Джон послушно закрыл глаза и провалился в мягкий сон. Затем было долгое разбирательство всех обстоятельств, на котором Джон не мог произнести ни слова, горло болело нещадно, отказываясь производить хоть какие-то звуки. Командир без голоса больше не представлял интереса для вояк, и Джона комиссовали, назначив мизерную пенсию. Посчитав, что они сполна расплатились с подчинённым, о Джоне успешно забыли. Вернувшись в Лондон, мужчина растерялся. Отвыкший от гражданской жизни, он слонялся без дела, пытаясь выжить на жалкие гроши, коими государство отблагодарило преданного воина. Он брался за любую работу, но во всех местах держался не долго. Никого не устраивал молчаливый, неулыбчивый, «не компанейский» человек, хмуро поглядывающий на эту жизнь. Гарриет, в свойственной ей манере, заявила, что у неё самой куча проблем и заниматься устройством брата она не намерена. Джон тогда очень разозлился и громко хлопнул дверью. Ему не нужна жалость, и сам прекрасно справится. Гарри он зашёл просто навестить, ведь это единственный родной человек. Был… Так, постепенно, жизнь и привела его к дому 221Б по Бейкер-стрит, дверь которого неожиданно распахнулась, выпуская из тёмного прямоугольника высокую, чёрную фигуру в развевающемся пальто. Джон с интересом наблюдал, как вышедший замер на мгновение, словно раздумывая, и, чётко печатая шаг, направился к нему, пересекая дорогу. Подойдя, мужчина прищурил глаза, провёл ладонью по волнистым волосам и нахмурился, выявляя на переносице смешную складочку. Джон, посмотрев открыто, легко улыбнулся и приветственно кивнул. Высокий наблюдатель, никак не прореагировав на это, продолжил исследования, пробегаясь взглядом по начавшему нервничать Джону. Наконец черноволосый громко выдохнул и спросил приятным глубоким баритоном: — Афганистан или Ирак? Джон резко побледнел, отшатнувшись и упираясь спиной в колючую ограду. Горло сильно сдавило, и Джон испугался, что вновь ощутит металлический привкус крови во рту, как бывало раньше, когда заживающие связки вдруг начинало саднить. Заговоривший с ним растерянно смотрел на испуганное лицо и сделал шаг вперёд, произнося извиняющимся тоном: — Я не хотел причинить вам неудобства этим вопросом, просто природное любопытство и проклятая наблюдательность, — мужчина стянул кожаную перчатку и протянул тонкую ладонь. — Шерлок Холмс, консультирующий детектив. Но Джон, не обращая внимания на длинные белые пальцы, судорожно пытался расстегнуть рукав куртки замерзшей рукой. Его сильно трясло, на глазах выступили слёзы, и он, кусая губы, рванул проклятую пуговицу, задирая коричневую замшу, оголяя запястье и выставляя его вперед. Шерлок прочёл чёрную надпись на золотистой коже и отпрянул. Его лицо побледнело ещё сильнее и он, резко развернувшись, почти бегом скрылся в дверях дома, отчаянно крикнув растерянному попрошайке: — Нет! Джон стоял, ничего не понимая и переводя взгляд с захлопнувшейся двери на свою руку, где чёткими буквами была записана его судьба. «Афганистан или Ирак?»

***

Шерлок всегда знал, что он не такой как все. И дело не в том, что заветная надпись не появилась даже тогда, когда ему исполнилось пятнадцать, и все мыслимые и немыслимые причины были исследованы; пройдены всевозможные тесты, анализы и врачи; посещены даже гадалки. Никто не мог объяснить чистое запястье без каких-либо знаков, слов, жалких точек. Будучи ещё ребёнком, он столкнулся с коварной детской ненавистью, когда его, хрупкого мальчика, одноклассники зажали в уборной и попытались избить за непохожесть, за несистемность, за отличие. Именно тогда в Шерлоке проснулось отвращение ко всем этим людям, возомнившим себя чуть ли не богами, которым дана власть: карать и миловать. Злость придала сил, и Шерлок успел раскроить пару носов, прежде чем в туалете появился учитель и растащил кричащий и рычащий клубок. Незамедлительно последовало отчисление, и Шерлок стал обучаться дома. Приходивший к нему седовласый преподаватель ни чему не удивлялся и просто делал то, что умел великолепно — учил ребёнка наукам, зарождая в том живой интерес к химии и биологии. Шерлок буквально мгновенно схватывал все темы, уже через год споря с учителем о высших материях, чем вызывал неподдельное восхищение в глазах старика. Шерлок обрёл друга и очень дорожил моментами, когда мистер Роуэн, входя в его комнату, радостно улыбался, скидывал пиджак и тягуче произносил хрипловатым голосом: — Ну-с, молодой человек, чем вы сегодня поразите мои седины? Однажды Шерлок, оторвавшись от тетради, где аккуратным почерком расписывал формулу, взглянул на задремавшего старика и тихо спросил, весь подобравшись и перестав дышать: — Я урод, мистер Роуэн? Учитель вздрогнул, открыл глаза и посмотрел на грустное лицо любимого ученика. Немного покашляв, давая себе пару секунд на размышления, он нежно произнёс: — Нет. С чего ты так решил, Шерлок? Парень, глотая слёзы, задрал рукава почти до локтя и, всхлипывая, жалобно прошептал: — Тогда почему здесь пусто? — горячая влага, не удержавшись на веках, скользнула по щекам, оставляя обжигающе-мерзкие дорожки. Шерлок не прятал их, не скрывал, давая волю обиде и горю, что столько лет копились в израненной душе этого рано повзрослевшего ребёнка. Учитель встал, подошёл к нему и, обхватив тонкие запястья, горячо заговорил, торопясь и срываясь, стремясь объяснить, но видя, что Шерлок темнеет и закрывается в своей боли: — Тебе не нужно переживать из-за этого. Шерлок, надпись очень важна, не спорю, но это не самое главное в жизни. Я уверен, что ты обязательно встретишь человека, который примет тебя и без всяких каракуль на коже. Поверь, что иногда лучше не знать свою половинку… Шерлок, вырвав руки, громко закричал, сверкая обезумевшими глазами: — Вам хорошо говорить, не пряча пустые запястья и не боясь, что кто-то, заметив отсутствие надписи, проломит вам голову! Убьёт за то, что ты отличаешься, что ты изгой и не достоин жить! — парня трясло от злости и он, наткнувшись взглядом на колбу с кислотой, схватил её и, горько усмехнувшись, закончил: — Так у меня будет оправдание и я смогу спокойно жить, притворившись, что всё замечательно! Учитель лишь успел воскликнуть: «Стой, Шерлок!» — когда бесцветная жидкость, выплеснутая на руку, съёжила белую кожу, зашипев. Парень застонал и упал на колени, сгибаясь от дикой боли. Но когда учитель, тихо ругаясь, обливал пострадавший участок кожи щёлочью, на него посмотрели тёмные злые глаза, а охрипший голос жёстко отчеканил, не оставляя никаких сомнений в серьёзности решения: — Мне никто не нужен. Так всем будет спокойнее. Я привык быть один…

***

Шерлок залетел в гостиную и рухнул в кресло, не раздеваясь. Он задрал рукав пальто и провёл дрожащими пальцами по некрасивому шраму, напоминающему бок печёного яблока. Он чувствовал, как стальной каркас, воздвигнутый вокруг трепетной и ранимой души, расплавляется, впуская внутрь сознания робкую надежду. Она, словно ручеёк в бескрайней пустыне, питала небольшой участок пересохшей земли, даря возможность возрождения. Страх, что всё это иллюзия, подтолкнул, и мужчина, поднявшись, прошел к окну. Он взглянул на стоящую фигуру и к горлу подобрался комок, заставляя глубоко вздохнуть. Шерлок услышал, как на кухне, ворча на содержимое холодильника, возится домохозяйка. Он тихо позвал её и, когда миссис Хадсон вошла в гостиную, попросил хрипловатым подсевшим голосом, не глядя в серые добрые глаза, стесняясь того, что они могут увидеть, прочесть на его лице: — Прошу вас, пригласите того мужчину на чашку чая. Женщина поняла сразу, о ком идёт речь, и, не говоря ни слова, удалилась. Шерлок, стоя у окна, жадно наблюдал, как её хрупкая фигурка пересекла улицу и потянула упирающегося Джона в сторону жилища. После недолгих препирательств, мужчина сдался и пошёл, пожимая плечами и поёживаясь. Внизу раздался шум отряхиваемой обуви и щебетание Марты: — Не волнуйтесь, он странный, но очень добрый. Выпьете чаю, поговорите. Он одинок так же, как и вы. Вот и скоротаете вечерок, — женщина вошла первой и радостно произнесла, пропуская в тёплую комнату смущённого мужчину: — Мистер Холмс, встречайте гостя, а я принесу бренди, он дрожит как осиновый лист. Шерлок повернулся, подошёл и помог снять ледяную куртку. Аккуратно повесив её на крючок, он приглашающе повёл рукой в сторону кресла, стоящего у горящего камина. — Прошу вас, присаживайтесь, — Шерлок опустился в кресло напротив и внимательно смотрел, как гость осторожно усаживается. Его аквамариновые глаза смотрели с удивлением и радостью. Улыбка, освещающая доброе лицо, была настолько заразительной, что Шерлок, сам такого не ожидая, тоже улыбнулся. Миссис Хадсон, внеся поднос с графином и двумя бокалами, тихо растворилась в коридоре, предпочтя не мешать интимности момента. — Могу я узнать ваше имя, если, конечно, это не военная тайна, — Шерлок сложил ладони и опустил на кончики пальцев подбородок. Джон, захлопав руками по груди и бёдрам, беспомощно огляделся. Увидев свою куртку, висящую на двери, подошёл к ней и выудил из кармана маленький блокнотик с прикреплённой к нему ручкой. Открыв его, он быстро что-то написал и подошёл к изумлённому Шерлоку, протягивая выдернутый лист. Тот, взяв белый прямоугольник, тихо проговорил, стесняясь посмотреть на стоящего: — Значит вот оно что, вы немы, — Шерлок повернул листок и прочёл надпись. — Джон. Тогда всё становится понятным и до ужаса логичным. Ведь вы немы от рождения, не так ли? Джон отрицательно замотал головой и опять чиркнул в блокноте, отрывая и протягивая ещё одну главу своей жизни, уместившуюся в двух словах: «Война, ранение». Шерлок растерянно смотрел на запись, переводя взгляд на Джона. Его теория рушилась, как карточный домик, на который дунули из шалости. Он быстро поднялся, прошёл к графину и щедро плеснул в бокал. Опрокинув залпом обжигающую влагу, хрипло простонал: — Тогда я вообще ничего не понимаю! Как такое может быть? Должно же быть объяснение всему этому, — он зашагал по гостиной, ероша свои кудри и поглядывая на Джона, как на что-то сверхъестественное. — Взгляни, мои руки пусты! Быстро подойдя, он протянул запястья, доказывая, что происходящее не может быть реальностью. Джон осторожно провёл пальцами по шраму, оставленному кислотой, и, вскинув грустный взгляд, раскрыл блокнотик. Рука на мгновение замерла с зажатой в пальцах ручкой и, словно откинув сомнения, размашисто чиркнула: «Ты выжег надпись, так её и не дождавшись».

***

Высокий мужчина курил, стоя у окна в тёмной спальне. Тишина, царившая и здесь, и за стеклом, успокаивающе ласкала мерно бьющееся сердце. Если прислушаться, то можно различить мягкое дыхание, долетавшее с кровати, где, раскинув руки, спала его судьба, «родственная душа», его половинка, имя которой он так неосторожно вытравил много лет назад, повинуясь секундному порыву отчаяния. Шерлок ласково смотрел на посапывающего Джона, шевеля пальцами, утопающими в лунном свете, льющемся с неба. Пытаясь поймать, захватить это сияние, он сжимал горсть и снова раскрывал пальцы. Ему казалось, что голубые отблески прилипли к коже и тогда он прижал ладонь к груди. Вдруг кожу сильно обожгло и Шерлок испуганно посмотрел на то место, где отчётливо пульсировала кровь, отзываясь на удары сердца. Жжение становилось всё сильнее и Шерлок громко позвал: — Джон, проснись! — и когда тот поднял голову от подушки, щурясь и ничего не понимая, Шерлок повернулся к нему лицом. На груди, сияя тихим мягким светом, проявилась аквамариновая надпись: «Навсегда с тобой». Джон соскользнул с кровати, взял лежащий на тумбочке блокнот и подошёл к растерянному Шерлоку. Нежно обняв того за талию и прикоснувшись губами к светящейся фразе, он раскрыл книжечку и показал запись на обратной стороне обложки…