Миссия "Не дать грёбаному Деку сдохнуть"

«Герой» Такое величественное и мужественное слово, пропитанное смелостью и силой. Оно такое же яркое, как блядское солнце, и такое же светлое, как ёбаный день. Оно приносит с собой улыбки и надежду, как и его заебавшийся хозяин. Человек. Я знаю Изуку лучше кого-либо другого, лучше его самого. Я видел, как тряслись его ноги, видел, как он боялся, слышал, как заикался, но бежал вперёд, ослеплённый желанием спасти. И я боялся; боялся его и его крепчающей спины, боялся его самоотдачи, упорства. Меня приводила в ужас мысль, что я — обладатель могущественной причуды — могу остаться в тени беспричудного больного героизмом идиота — его. Это именно болезнь, иначе не назвать. Ни один человек в здравом уме не полезет в это гнилое болото, если только он не уверен в том, что выживет. А Деку об этом просто не думал. Никогда. Он, не раздумывая, рвался вперёд и рвётся ведь до сих пор. Раньше я боялся остаться в его тени, долгое время боялся. Разбивал на осколки свою трусость и откидывал её куда подальше, утопая в воистину животных, жёстких, непосильных тренировках. Но вновь и вновь я видел его перед собой, видел, как он растёт и как обгоняет меня, преследует, словно какой-то маньяк. Даже во снах от него не было покоя. Но однажды я перестал бояться. Перестал так же резко, как ребёнком обрёл причуду, — за секунду. Страх остаться навеки в тени безумца превратился в тревогу потерять этого сраного безумца. Мысль, что он просто может взять и исчезнуть, появилась так внезапно, что пришлось пить таблетку от подступившей мигрени. И я неожиданно для себя осознал, что обязан сделать всё, чтобы не потерять его из виду. Однажды я просто зашёл в его комнату, и мы молча просидели так до утра. Он долго и упорно спрашивал меня, почему я здесь, с ним, а я сдерживал порыв наорать на него и, закрыв глаза, сидел на полу, лежа головой на задротском одеяле с Всемогущим — ублюдком, который сгубил Изуку всю жизнь, да так, как даже я не сумел. Я молча сидел и целый час слушал его вопросы, потом ещё час моя голова жужжала от его бормотания, а потом он и вовсе замолчал. Он лежал на своей кровати, а я всё так же морозил задницу на полу и слушал его дыхание, чувствовал на себе его взгляд. Так началась история, которую я назвал «Миссия "Не дать грёбаному Деку сдохнуть"» — шикарное название, правда? Вся эта затея казалась такой простой поначалу, только вот по итогу всё обернулось так, как я даже и не рассчитывал — а рассчитал я очень многое. Я и сам уже начал задумываться о помощи и собственном «Каччане», ведь даже герою порой нужен свой герой. Было бы здорово, если бы всё началось с малого, да только вся тяжесть моей работы обрушилась на меня в первые же дни миссии: бессонница. Я мучился ей раньше, знаю, какого это, но здесь и сейчас всё было будто иначе, словно впервые. Я просто проснулся посреди ночи и понял, что не могу заснуть обратно: мысли о том, что Деку возможно прямо сейчас умирает, не покидали меня. Даже полная уверенность в том, что он сейчас спит на втором этаже общежития, не давала мне покоя. А спать хотелось дьявольски. Поэтому мне ничего не осталось, кроме как спуститься вниз и постучать в его комнату. Он открыл почти сразу: не спал, говнюк. На его вопросы я ответил коротко: «Завались» и улёгся на полу рядом с его кроватью. Его возражения разбивались о моё железное терпение, и скоро мы заснули. И теперь эта хрень мучает меня на протяжении десяти лет. Я просто не могу заснуть без него. Эта миссия затянулась, и она явно имеет последствие в виде отрицательного воздействия на меня — несправедливо, чёрт возьми! Изуку привыкал к переменам недолго: уже через два месяца моих каждодневных стуков в его дверь он перестал задавать вопросы и научился молча пропускать меня. А через три месяца и вовсе постелил у кровати футон и стал оставлять дверь открытой, чтобы я не прерывал его в лишний раз — чертёнок. Наша с ним жизнь изменялась постепенно… Хотя какое там! Всё вылилось на нас со скоростью падающего водопада! Но что удивительно: мы реагировали на это — с самого первого раза, такого незнакомого, будто это происходило и не с нами, и впредь — так, будто всё правильно, так, как надо. И мы оба принимали это как должное, и скоро это обернулось привычкой, с которой мы научились жить. Он приходил ко мне в комнату, молча, без стука открывая дверь, и садился рядом со мной. Я загребал его в медвежьи объятия и чувствовал, как намокает на груди ткань моей майки. До ушей доносились всхлипы и рваное дыхание. Я не вытирал его слёзы, потому что ему нужно было поплакать. В нашем мире всё должно находиться в равновесии: злодей — герой, добро — зло, смех — слёзы. Я помогал ему выравнивать эти жизненные весы, взамен, к слову, получая то же… Я помню его первую истерику. Он привёл меня на незнакомый мне пригорок; кругом — лес и ни одного чужого уха или глаза. Поначалу он тихонько шептал, и я видел, как трясутся его плечи. С каждой секундой голос его начинал ломаться и скакать вверх, становясь писклявым, и я начал вторить ему: сначала шепча, а затем повышая тон. И мы сами не заметили, как начали кричать так, что у нас сорвались голоса, как завязалась драка, и мы расквасили друг другу хорошенько лица, как ноги подкосились, и мы оба обессилено упали, хрипели и держались за потные горячие ладони. Я помню, как он впервые по-настоящему разозлился — жаль только, что не могу вспомнить причины. Это случилось уже после выпускного, когда мы переехали в нашу общую квартиру. Хорошо помню ту картину, представшую передо мной: коричневая, цвета дубовой коры тарелка полетела в мою сторону, и мне пришлось уклониться, чтобы не получить ей в бровь; ещё одна тарелка, такая же, с рывком полетела вертикально вниз и разбилась о кафельный пол. Я молча наблюдал за тем, как посуда разлетается на маленькие и крупные осколки, как керамическая пыль рассеивается по плитке, и в голове моей крутился счётчик, который фиксировал, сколько нам придётся потратить на новый инвентарь. Стоит сказать, что с годами, проведёнными рядом с Деку, я стал спокойнее, в отличии от него самого. Эта «миссия» превратилась скорее в «эксперимент» длинною в жизнь — нашу совместную жизнь, — и он до сих пор приносит интересные результаты. Когда вся бьющаяся посуда закончилась, Изуку принялся переворачивать столы и старый диван, оставшийся от прежних хозяев. Он даже умудрился оставить несколько вмятин и трещин — на полу и двух стенах. Он лупил кулаками всё, до чего только мог дотянуться, и меня в том числе, но я не сопротивлялся, принимал все его удары молча и беспрекословно. Он продолжал свою шоу-программу, пока разбитые кулаки не напомнили о себе ноющей болью. Тогда я прикладывал к его покрасневшим суставам лёд и поглаживал успокаивающе дрожащие пальцы. Уже десять лет мы просыпаемся в холодном поту и не можем заснуть обратно, когда рядом нет одного из нас; десять лет дерёмся и кричим, разрывая глотки; десять лет бьём посуду и безмолвно собираем осколки; десять лет делаем ремонт: он то заканчивается, то снова начинается, когда кто-то из нас оставляет вмятины в порыве злости; уже десять лет мы слушаем стоны друг друга и делим на двоих всю ту боль, что нас переполняет. Уже десять, мать вашу, лет, надо же… И сейчас, как обычно, мы сидим в ванной. Я подложил ему под задницу полотенце, чтобы он себе ничего не простудил, а сам сижу на коленях перед ним. Мы оба не говорим ни слова. Одной рукой я придерживаю его лицо за подбородок и немного наклоняю его в бок, чтобы получить прямой доступ к кровоточащим ранам. Второй рукой я держу проспиртованную ватку и постукивающими движениями обрабатываю свежие раны на щеках и лбу. Краем глаза я успел заметить рубцы и на груди тоже. Изуку же косит взор на меня: смотрит прямо мне в глаза, выжидающе, с интересом разглядывает. Интересно, что этот придурок там видит, уж вряд ли что-то новое. В его пальцах тлеет сигарета, а дым от неё портит весь кислород. Мне не нравится эта его привычка. Курение медленно убивает, причём не только его, но и меня, как пассивную жертву никотина. Однако он наотрез отказался бросать, поэтому лучшее, что я смог сделать — заставить его покупать дорогие, хорошие папиросы, а не те дешманские сиги, которыми он тут дымил полгода, пока я не замечал. У меня уже начинает кружиться голова от его пристального взгляда и дыма, чей запах смешался с резким запахом антисептика. Перехожу на его грудь, беру новый комочек ваты и, намочив его, касаюсь им рубца на смуглой коже. Изуку дёргается — а вот нечего за всеми подряд носиться, как угорелый, и вмешиваться в тяжёлые драки в одиночку! — я непроизвольно начинаю шептать успокаивающие слова и гладить его плечо большим пальцем. Он расслабляется и делает новую затяжку. Выдыхает он в сторону, чтобы мне в лицо не попадал этот мерзкий сизый дым. Я на секунду прикрываю глаза и устало вздыхаю. Наша жизнь — не романтичная сказка. Наша работа — не та мечта, которой горят все мальчишки в детстве. Моя миссия по спасению глупого Деку — не краткосрочное лечение. Он болен, он нуждается в помощи, он на грани смерти. Я тоже. Поэтому мы здесь вдвоём в нашей общей квартире, а спим мы на двуспальной постели и обнимаемся, прижимаемся как можно ближе, чтобы чувствовать тепло друг друга. Мы и сексом занимаемся: иногда для разрядки, а иногда ради собственного удовольствия. Но это не отменяет того, что Изуку больной ублюдок, а я — заразившийся врач без диплома. И отныне так будет всегда, пока мы оба не скончаемся то ли от старости, то ли на задании, то ли от истощения — как знать. А сейчас я продолжаю обрабатывать его раны и ловить потускневшими глазами взор его полузакрытых глаз, схожих с запылённым, однако когда-то давно сияющим изумрудом.