Вне власти Небожителя

В каждом чтящем традиции ордене имелась хотя бы одна легенда о небожителях. Когда-то, говорят, когда заклинателей еще было немного, потенциал их был ограничен скудными знаниями о духовных практиках. Усердно совершенствующиеся не могли достичь бессмертия как люди — лишь как небожители. Они возносились благодаря праведности свершенных ими дел, величию поступков и людской молве. Лишь когда заклинатель становился значимой фигурой в сердцах людей, сердца эти молвили: мы веруем в тебя, защити же нас, оберни свою мощь во благо. И приязнью этой, этим благоговением, граничащим со слепым пиететом, рождалось в Небесном Царстве новое Божество. Спустя века лишь немногие передавали из уст в уста историю о том, как небожители оберегали смертных, как исчисляли величие свое храмами и молитвами, но в единый момент Небеса закрылись, перестали внимать мольбам, а вера людская оказалась слабее времени. Лишь оставленная неким Наньгун Цзе летопись, почти истлевшая даже после бережных рук библиотекарей Гусу Лань, гласила: Небесное Царство было разрушено в противостоянии Его Высочества Наследного принца Сяньлэ и Небесного Императора Цзюнь У, оказавшегося двуликим демоном, что единожды уже уничтожал Небесное Царство две тысячи лет назад от тех событий. Победа небожителей оказалась нелегкой, не у каждого Божества оставались силы помогать в восстановлении столицы и отвечать на молитвы. А потому многие небожители решились уйти на покой. Изложенные Наньгун Цзе события были переданы в мир для того, чтобы успокоить обывателей, но те не желали слушать никаких оправданий, тая злобу на Божеств, для которых они оставляли подношения и отстраивали храмы, что в последствии стали сжигать в порыве злости и переплавлять золотые статуи на более практичные и ценные вещи, — так говорилось в свитке, найденном несколько столетий назад в полуразрушенном Монастыре Водных Каштанов.

А потому мы вверяем судьбу человечества в его руки.

Ныне же о небожителях остались лишь воспоминания. Совершенствующиеся совершили прорыв, изучая тайные письмена с древних текстов, стали сами себе и мечом, и щитом. И не нуждались более в помощи свыше — они сами стали божествами в людских глазах. Поэтому, когда Небеса вдруг озарились бледным золотом, превращая позднюю ночь в раннее утро, когда не стало видно ни луны ни звезд за рассеянным светом божественной пыли, когда устремился вверх столп столь яркий, что все присутствующие слепо сощурили глаза, укрываясь за рукавами, никто не смел вымолвить ни слова. Сотни и сотни заклинателей, приведенных на осаду Погребальных Холмов великими лидерами, оцепенели. В танце клинков замерли они причудливыми изваяниями пред осыпавшейся в пыль нежитью; диссонансом сталкивающихся с разных сторон мелодий растворились в тишину звуки. Замерла, взвизгнув, флейта, находящаяся в трясущихся руках едва-едва стоящего на ногах человека, покрытого острыми линиями порезов, зияющими багрянцем на выцветшей коже.

С небес спустился небожитель.

Тишина продлилась еще мгновение, и толпа заликовала: — Сам небожитель пришел покарать Старейшину Илина! — Даже Боги не смогли остаться в стороне! — Тебе не уйти от правосудия, отступник! Вэй Усянь выронил Чэньцин. Сход небожителя в мир смертных ознаменовался выбросом чистейшей ци, развеявших его последнюю линию обороны прахом. Даже он, не отличающийся от обычного человека ничем, кроме покалывающей изнутри холодом тьмы, ощутил эту концентрированную энергию света, прошедшую сквозь тело шелковой волной. Вэй Усянь несмотря ни на что должен уничтожить Печать, она оттягивает пазуху, скрытая меж слоями пропитанных кровью одежд. Он потянулся было за ней, но руку обожгло будто раскаленным железом, и Вэй Усянь, вскрикнув от плавящей плоть боли, повалился на колени, расставаясь с сознанием. Заклинатели стояли в стороне, не зная, есть ли у них право рвануть вперед, дабы снести ему голову с плеч, или же вмешиваться в кару небожителя у них не имеется права. Кто-то дернулся, решив все за остальных, вспышкой золотых одеяний понесся на скрюченное безвольное тело, но воинственный выпад был остановлен рукой с заострившимися алыми ногтями, сжавшей шею вольнодумца и поднявшей его над землей. Из пережатой глотки попытались вырваться задушенные сиплые слова, но рука оборвала мучения громким хрустом шейных позвонков. — Как вы посмели?.. — голос того, кто вышел из бьющего в Небеса столпа, был преувеличенно безразличным. Тихим, но в безмолвии — оглушающим. — Это же… Это же демон! — удивленный возглас потонул в новой волне пересудов. — Так это отродье связалось с демонами!.. Теми самыми… — А это не тот, которого описывали в легенде?.. — Молчать, — был отдан приказ. И заклинатели во все глаза смотрели на демона, облаченного в алую мантию старого кроя и обутого в темные сапоги из мягкой кожи. Демон спокойно показал заклинателям спину — но те не могли разомкнуть рта или сдвинуться с места — одна мысль о попытке доставляла боль. Они могли лишь смотреть. — Гэгэ, что с ним? — демон смахнул с плеча простого плетения косу и опустился на колени рядом с Вэй Усянем. И только сейчас присутствующие обратили внимание на того, кто все это время был скрыт с глаз притягивающим взоры демоном в алом. Второй — несомненно — действительно был небожителем. С его ладоней к груди Вэй Усяня струился теплый цвет изначальной ци, оттенок которой на фоне изможденного Вэй Усяня делал того едва ли не мертвым. — Когда мы спустились, ци уничтожила в его теле всю инородную энергию, отчего соприкосновение с этим темным артефактом привело к резонансу живого и мертвого. Он без сознания, но очень слаб. Сань Лан… — небожитель резко поднялся, всколыхнулись белыми парусами легкие ткани, оказался он весьма складен и недурен собой. Лицо его было тронуто теплой грустью, он снял с головы видавшую виды доули, опустил ее Вэй Усяню на грудь и оглянулся на заклинателей. Те жадно впитывали в себя облик истинного небожителя, находя в нем черты как изящностью достойные императорской крови, так и мягкие — лепестками персиковых соцветий. — Гэгэ… Ему нужна помощь, забери его с собой, попроси… Я… Не хочу, чтобы ты видел то, чего я… — Не нужно, Сань Лан! — воскликнул небожитель. — Все они — люди, и ни один из них не в силах сойтись с тобой в бою на равных. Ты лишь породишь еще больше страданий, замкнешь круг взаимной ненависти и этому не будет конца, — небожитель обхватил ладони демона своими. — Они заставили нашего сына страдать. Раз за разом он выносит все это с улыбкой на лице, пытается облечь свои идеалы в поступки, но тьма людских сердец… — Мы сами когда-то были людьми, Сань Лан. Каждый имеет право искупить вину, тем более… — небожитель бросил вдруг взгляд куда-то поверх голов заклинателей, не имевших возможности развернуться даже, — смотри. Демон проследил за его взглядом и приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но Вэй Усянь вдруг застонал и схватился за грудь в области сердца. Изо рта его начала выходить толчками кровь, и небожитель снова присел рядом с ним, приподнял его голову аккуратно — с родительской нежностью, — руки небожителя вновь засияли. Демон едва сдержал свою бурю, в воздухе отчетливо засквозило металлическим отзвуком крови. Собирались пунцовые тучи, тенью окутывая большую часть территорий Погребальных Холмов. — Вэй Ин! Лань Сичэнь, с печалью наблюдающий невероятную картину товарищества демона и небожителя в попытках сохранить Вэй Усяню жизнь, вздрогнул вдруг. Это голос Лань Ванцзи! Но он же еще слишком слаб, чтобы подниматься с постели — его раны при малейшем движении начинали кровить и жечь так, что Лань Ванцзи не мог удержать болезненных стонов при всей своей выдержке. — Что происходит? Что с ним? Вэй Ин! — и голос его еще такой слабый — на грани слышимости, тревожный и колышущийся листвою на ветру. Ни на что не обращая внимания, Лань Ванцзи приземлился рядом с небожителем и Вэй Усянем — он едва не свалился с меча, сил в нем было на один шаг — пошатнувшийся — и демон еле успел подхватить Лань Ванцзи под руку. Посмотрел на него удивленно — узнал будто бы. А после передал Лань Ванцзи небожителю и развернулся. — Вы, Гусу Лань! Хреновы праведники, решили сгубить еще одну невинную жизнь?! — и теперь он даже не пытался казаться спокойным. Лязгало в его словах железо, сабля на его поясе затрепыхалась, алчущая крови. Лань Сичэнь отмер вдруг и медленно прикрыл глаза. Он не желал смотреть на то, как из-под спутавшихся засаленных волос Лань Ванцзи проглядывались бурые, уже подсохшие пятна крови, наливающиеся чернотой потревоженных ран. Кажется, старейшины тоже обрели возможность двигаться, но не решались сделать шаг. Он выдохнул, сдержав сухую горечь, подступившую к глотке, и вышел вперед. Молча он опустился в поклоне, касаясь лбом каменной насыпи. Услышал звук раскрывающегося зонта. Почувствовал, как о землю начали разбиваться капли дождя — стучало по спине, масляными следами стекало по рукам, а в ноздри вбивался удушающий аромат свежей крови. Собиратель цветов под кровавым дождем. — Гэгэ, позаботься о них, — рыкнул тот, чье имя в летописях звучало как Хуа Чэн, — я закончу здесь сам. Молча небожитель подхватил оба находящихся на грани жизни и смерти тела, молча исчез в столпе света, и с исчезновением его тьма вернулась на Погребальные Холмы в своем праве. Лань Сичэнь смел надеяться, что с Лань Ванцзи все будет в порядке и робко оторвал голову от земли. — Вы, орден, чье благочестие по заветам основателя из века в век не знает себе равных. Вы, чье целомудрие и нравственность восхвалялись самой Небесной Столицей, вы!.. Вы действительно считаете, что у вас есть право вершить суд в соответствии с собственными убеждениями, основанными на греховной гордыне? Ответь мне, глава Лань. Кто счел, что наказание, которому подвергся этот мальчишка, соразмерно преступлению? В чем его преступление? В том, что он остался верен своим идеалам? Что следовал зову сердца, невзирая на чувство долга? Что один-единственный раз он оказался эгоистичен? С каких пор дисциплинарный кнут — орудие пыток, придуманное извращенным умом свихнувшегося непревзойдённого призрака, стало чествоваться такими, как вы? Знаешь ли ты, для чего Лазурный Демон Ци Жун придумал его? Как использовал? Как тешили его извивающиеся в агонии тела, с одного удара теряющие рассудок? Ответь, глава Лань. Лань Сичэнь стиснул губы. Кровавый дождь оросил его лицо и въелся в само его естество. Лань Сичэнь боялся дышать. — Действительно ли ты согласен с тем, что один удар дисциплинарного кнута равноценен одному скользящему удару меча, в который почти не вкладывали духовных сил? Согласны ли с этим твои старейшины? Согласна ли твоя братская привязанность или единственное, что движет твоей жизнью — это долг? Тогда я его сотру, — и этот демон, Хуа Чэн, взмахнул рукой — мириады серебристых бабочек возникли словно из ниоткуда, осветили темную ночь всполохами изящных крылышек, и метнулись в сторону армии Гусу Лань, рассекая острыми взмахами белый шелк лобных лент. И понесли свой шлейф серебра в сторону Облачных Глубин, а Хуа Чэн только рассмеялся. Лань Сичэнь безмолвно прошептал: «нельзя отказаться от любви, от права и свободы любви во имя долга, закона, во имя мнения общества и его норм, но можно отказаться во имя жалости и свободы». — А к тебе, мальчишка, у меня один-единственный вопрос. Как вышло так, что в тебе я ощущаю его силу? — Хуа Чэн в миг оказался перед лицом Цзян Чэна, что замер с выставленным вперед мечом и едва устоял на ногах, когда ощутил, что сковывающая его магия исчезла. — Как случилось так, что в твоем дяньтяне пульсирует его золотое ядро? Сознаешь ли ты, какими мотивами движимый, мой сын расстался с единственным, что отличало его от пустой оболочки для плоти и костей? Цзян Чэн сделал глубокий вдох и тут же выплюнул воздух, когда Хуа Чэн опустил точный пинок ему под ребра. — Падаль. Вы, все. Падаль. Ты — твое лицо я помню. Я помню множество твоих лиц, любитель посеять семена в красивых девицах, твои лица ходят по всей Поднебесной и даже за ее пределами, сколько их, смог бы ты сосчитать? — Хуа Чэн намеренно повысил голос так, чтобы его слышал каждый присутствующий на осаде заклинатель. — А ты, возлегший со своей сестрой и зачавший с нею ребенка, не хочешь сказать спасибо своему благодетельному отцу? А в твоих глазах я вижу раболепие. Что пообещал он тебе за твою преданность, что ты подверг себя проклятью, которое медленно пожирает твои духовные силы и из-за которого заживо гниет тело? Ах, а тебя я помню хорошо — твоя резиденция стоит на месте моего храма. Сколько в ее темницах маленьких мальчиков, которых ты сношаешь до тех пор, пока они не издыхают от разрыва внутренних органов? Ха-ха, заклинатели! Безумный смех Хуа Чэна практически растворился в шуме усилившегося дождя, хлещущего с остротою, рассекающей кожу мелкими порезами. Дождь, что линчи. — Я не смел вмешиваться. И сам Император Небес не смел — мы много веков назад вверили вашу жизнь вам самим, когда вы отказались от нас! Во что вы превратились, высокородные господа? Если бы вы на этот раз не решились посягнуть на жизни людей, чья искренность и благоразумие превосходит вашу тысячекратно, если бы ты, — Хуа Чэн еще раз пнул Цзян Чэна, которой бессмысленным опустевшим взглядом разглядывал ладони, — не повел в бой армию против собственного брата, отказавшегося от собственной судьбы ради твоих амбиций, если бы хоть раз поступился своим тщеславием, заносчивый паршивец!.. Понемногу заклинатели стали приходить в себя. Хуа Чэн вновь показал им спину и сказал: — Убирайтесь. Все до единого. И передайте каждому — Небесная кара рано или поздно обрушится на вас. Хуа Чэн повертел в руке пару игральных костей, после швырнул их вперед, разрывая воздух пополам, и скрылся в открывшейся черной пропасти. Кровавый дождь шел над Погребальными Холмами еще сутки. *** Это был его выбор, он узнал обо всем в своей четвертой жизни и сказал: — Не было нужды. Ежели Небеса меня за что-то наказали — я смиренно приму свою участь. — Мы есть Небеса! — воспротивились ему. — Раз ты считаешь, что готов до скончания веков нести эту ношу в одиночестве — мы не станем чинить препятствий. Но, послушай… — Не стоит, отец. Даже вы оказались бессильны над фатумом, кто есть я? Всего лишь очередная душа, чье место предопределено тем, над чем властвовать нет воли даже у вас. — Это вселенская несправедливость! Круг перерождений должен очищать душу, нет такого закона мироздания, в котором говорилось бы о том, что душа обязана терпеть столько лишений. — Не вам, отец, решать. Не вами писались законы мироздания!.. Вселенная старше всех нас вместе взятых, почем обычным людям знать, что в их власти? Быть может, мои грехи остаются со мной оттого, что каждый раз вы оберегаете меня от их свершения в очередной жизни? — Сын мой, каждый раз, когда ты спускаешься в мир смертных новым человеком, уготовано тебе вершить великие дела, но цена за них неподъемна ни для кого из ныне живущих. — И все же, пообещай, отец. В следующую жизнь я отправлюсь один. Ваша самоотверженность и желание оградить меня от несчастий делает меня невероятно счастливым. Но должен быть выход. Я должен найти его. Сам. — Сын мой… Мы будем рядом. Мы не будем вмешиваться, если таково твое решение. Он тихонько смеется, утирая слезу морщинистыми, охваченными тремором руками. Разглаживает на колене замызганную тряпицу с кривоватой вышивкой. Он по собственной воле отказывается от привилегии в очередной раз оказаться любимым сыном Императора Небес и Владыки Демонов. В его затухающих посветлевших глазах лишь безграничное уважение к ним, его родителям, и необъятная любовь к этому миру, ни разу не ответившему ему тем же. *** Над крохотной душой, сосредоточенной в их ладонях, не первый век нависает рок; жернова круга перерождений не в силах перемолоть его, не пожирается он и жерлом вечности. Единственное, что остается: оберегать. Но в этот раз они не справились. Хуа Чэн появляется в Храме Тысячи Фонарей спустя несколько часов. Полы его одеяний оставляют ржавые изгибы линий по полу. Се Лянь приветствует его легким кивком, но не отнимает ладоней от груди Вэй Усяня. Восстановление здоровья тела, слабого до такой степени, что каждый вдох тысячью иголок протыкает легкие, — тяжелая задача. Над Лань Ванцзи, погруженным в целебный сон, возится Му Цин, бесперестанно выдавая огрызки ругательств. Даже он за эти полторы тысячи лет ни разу не видел человека, не распрощавшегося с душой при встрече с тридцатью ударами дисциплинарного кнута. Жертвы Ци Жуна помирали едва ли на десяти ударах — и то, лишь самые сильные телом. — Мы не должны были вмешиваться, мы обещали, — подает голос Се Лянь, но слова его не скрывают того, что у него на душе — за много-много лет, проведенных бок о бок, Хуа Чэн научился вглядываться через легко укладывающуюся на губах улыбку; Се Лянь в беззвучной ярости, он устал. — Я обещал, а ты, гэгэ, не произнес ни слова. Из нас двоих вина лишь на мне, — отмахивается Хуа Чэн и усаживается у постели Вэй Усяня. — В этот раз все еще хуже. За последние пять лет, когда мы бы ни смотрели на него, он был… — Одинок, — продолжает Се Лянь. — Не только это. В этот раз в его тени столько печали и сожалений, что я иногда размышляю о том, что зря не отправился на покой, как Фэн Синь и Лин Вэнь. Как мучительно мне видеть, что он раз за разом повторяет мою судьбу. Му Цин оповещает: — Я остановил кровотечение и притупил боль, больше ничем помочь не могу. Нужен хороший целитель, — и поднимается с постели, посматривая на мелко дрожащего Хуа Чэна, бледного настолько, каким мог быть вообще мертвец в истинном облике. — Пожалуйста, отправь весть Шэнь-нуну, — отвечает Се Лянь и качает головой. — Не уверен, что у него получится залечить раны от дисциплинарного кнута и свести шрамы, однако… — Не надо, — прохрипел вдруг заворочавшийся Лань Ванцзи. — Я… хочу помнить. — О, как быстро вы очнулись, — наконец, легкий налет грусти сходит с лица Се Ляня. — Меня зовут Се Лянь, я… приемный отец Вэй Усяня. Точнее, был им. На протяжении предыдущих его жизней. Напрягшиеся плечи Лань Ванцзи расслабляются, он, не ожидавший подобных откровений, будто становится мягче всем своим обликом. Му Цин покидает комнату, напоследок коротко пожав плечами, и Се Лянь решает завести беседу. — Лань Ванцзи, мы привели вас сюда без вашего на то согласия. Вы не?.. — Пусть, — отвечает Лань Ванцзи. — Главное, чтобы Вэй Ин был в порядке. Хуа Чэн усаживается на пол, подпирает колено локтем и устраивает подбородок в ладони. Произносит: — Будь повежливее, юнец, если вдруг решишь прислать нам первое письмо, кто знает, вдруг я буду в дурном настроении. — Сань Лан, — смеется Се Лянь, — не запугивай нашего гостя, другую достойную партию нашему сыну мы можем и не сыскать. Лань Ванцзи фыркает в подушку, но Се Лянь замечает его смущение и переводит тему: — Не беспокойтесь, его жизнь вне опасности, сейчас ему нужен лишь отдых и хорошая еда. — Я уже приказал обеспечить всем необходимым, гэгэ, — шепчет Хуа Чэн. — Он все так же любит поливать ядреным перцем все, до чего дотянутся руки?.. — Мн, — говорит Лань Ванцзи. — Любит. — Не шевелитесь, прошу!.. С нашей помощью вы встанете на ноги за пару дней, а не… пару лет. Но не повредит осторожность. Вэй Усянь лежит недвижимо, его грудная клетка едва вздымается, на лбу — испарина и свитые от пота кольцами неровные пряди. Хуа Чэн подает знак рукой прислуге — вскоре в соседнюю комнату втаскивают лохань с горячей водой, а на табурете оставляют комплект свежих одежд. — Лань Ванцзи, если вы не возражаете, слуги помогут вам с омовением и переодеванием. А я пока займусь им, — Се Лянь осторожно подхватывает Вэй Усяня на руки и скрывается с ним за ширмой, Хуа Чэн же велит маленькому демоненку обтереть Лань Ванцзи. Тот шустро справляется со своей работой — раньше он ухаживал за больными в госпитале, а потому обошелся с «пациентом» со всей присущей помощнику лекаря аккуратностью. Некий Шэнь-нун прибывает на следующий день поутру, выглядит он почти как человек, но Лань Ванцзи успевает рассмотреть блеснувшую на показавшихся руках чешую, да и рожки вкупе с землистым цветом лица не дают повода для сомнений — это сам Яован, тот, кто считался основоположником традиционной медицины и автором календаря природы. Жил он — по словам людей — настолько давно, что упоминаний ни его специфической внешности, ни происхождения, не сохранилось даже в самых древних текстах. Пока Шэнь-нун молчаливо колдовал над его спиной, Хуа Чэн рассказывал, что Хуан-ди когда-то правил небесами, и во время его правления на Небеса взошел Цзюнь У. Однажды он уничтожил весь пантеон, не оставив в живых никого, кроме одного своего подчиненного, советника. Цзюнь У умер, сраженный в бою Его Высочеством Наследным Принцем Сяньлэ — Се Лянем, — но душа его по какой-то причине с каждым новым перерождением оказывалась отмечена злым роком. Он был обречен всякий раз в детстве или юности терять родителей, а за ними — всякого, к кому потянется его душа. Но, несмотря на такую жизнь, его стремление поражало — он восходил на вершины, хотел этого или нет. — Мы нашли его первое перерождение спустя не один век, — произносит Хуа Чэн. — Я настаивал на том, чтобы разрушить душу без права на перерождение, уничтожить тогда еще ребенка — чтобы предупредить все, чему он мог бы поспособствовать. Но гэгэ настоял, чтобы забрать его. Младенца тогда еще, восемью знаками которому предрешено было стать великим. Но клеймо злого рока на душе при этом никуда не исчезло. Великий, но несчастный… Гэгэ сказал, что этот младенец не совершил ничего дурного, а если мы станем ему близки, то сможем избежать незавидной участи погибнуть от его руки — прямо или косвенно. Так и вышло. Он рос умным и изобретательным, решил спуститься в мир, покинув нас, чтобы помогать людям. Обрел названного брата, возлюбленную, ребенка. И все это исчезло в один миг, а он потерял рассудок и уничтожил город, ставший новым домом. В следующих жизнях мы снова и снова находили его, воспитывали и старались уберечь, но… Тщетно. Злой рок, что неподвластен самому великому в истории Небожителю. В последнюю жизнь он запретил нам вмешиваться. Сказал — так предначертано. Сказал — таков путь. И мы не вмешивались. Ни когда ученица девчонки Баошань выронила меч, а муж ее перепутал талисманы, ни когда сам он остался на улице и грыз арбузные корки и заплесневелые хлебные крошки. За столько лет он полюбился нам, понимаешь? То, что совершал он будучи еще Цзюнь У — лишь потому, что у него не было кого-то, кто верил в него… — Так, как ты веришь в меня? — прерывает Хуа Чэна Се Лянь и в стеснении прикрывает ладонью воспылавшие щеки. Отчего-то неловко становится и Лань Ванцзи. Шэнь-нун уже снял последний компресс, сделал последнюю перевязку и исчез, оставив на прикроватном столике несколько пузырьков со снадобьем и тюбик мази. Лань Ванцзи не успел поблагодарить — поникает, расправляя плечи. Боль не ощущается, только кожу на спине тянет — будто раны сами собою смыкают края. — Благодарю, — все же произносит Лань Ванцзи и делает поклон настолько низкий, насколько позволяют ему тугие бинты и постельный режим. — И за Вэй Ина. И не знает, что сказать еще. Предложить посильную помощь? Вэй Усяню он поможет в любом случае. А небожителю и демону что может от него потребоваться? Он даже беседою развлечь не умеет — слушает только. Вэй Усянь издает звук вдруг — сиплый стон, дергается всем телом и резко поднимается. Глаза у него распахиваются неохотно — слиплись и покрылись корочкой. Вэй Усянь трет их тыльной стороной ладони, моргает пару раз. Первым его взгляд фокусируется на Се Ляне. Он растерянно говорит: — Ты похож на шицзе и Цзэу-цзюня одновременно. Потом хлопает рукой по матрасу под собой. Оглядывается. — Где я? Лань Чжань?.. — замечает. — Ох, что произошло? Почему я жив? Красивые стены! — и пытается разобрать узоры цветочных мотивов, охвативших фигуру в золотой маске. — Вэй Усянь, — Се Лянь тут же присаживается подле него. — Меня зовут Се Лянь, это — Хуа Чэн. Мы… осмелились и вмешались в твою судьбу, хотя зареклись делать это еще век назад. Простишь ли нас?.. — Ох, так ты ведь демон! — улыбается вдруг Хуа Чэну Вэй Усянь так, что кажется — не может на таком маленьком личике уместиться такая широкая улыбка. — Я читал… В пещере на Погребальных Холмах. Лань Чжань, помнишь, когда вы с Цзян Чэном встретились со мной… Ах, кошмар, — и хмурится вдруг, хватаясь за голову. Се Лянь тут же подает ему пиалу со светло-оранжевой вязкой жидкостью, наказывает: выпей все. Поддерживает за локоть. — Погребальные Холмы, — четко разделяя слова говорит Хуа Чэн. — Запечатанная гора Тунлу. — Какая еще гора Тунлу? — переспрашивает Вэй Усянь, навострив уши. — Когда-то давно существовало королевство Уюн. Его территории пролегали там, где сейчас находится место, называемое Погребальными Холмами. В центре его возвышалась гора Тунлу. Впоследствии она оказалась вулканом, что по извержении уничтожил все королевство. А после эта гора открыла жерло и раз в несколько столетий созывала внутрь всех демонов. Из нее выходили лишь сильнейшие — Князья. Тысячу лет назад Небожители свергли одного из Князей, ответственного за появление этого места, более сама гора не представляет опасности, — отвечает Хуа Чэн покорно. Се Лянь добавляет: — От извержения вся гора почернела, и сейчас мир знает ее как Черную гору. А само место, что было поначалу могилой целого королевства, а после многие века — полем боя тысяч демонов, стало проклятым. Мы очистили его насколько сумели, закрыли территорию. Но всегда находились те, кого манила неизвестность, а после того, как небожители прекратили помощь верующим и отказались вмешиваться в людские дела, все совсем стало худо. — О, вот как! — поражается Вэй Усянь, мысленно соотнося события прошлого с нынешними Погребальными Холмами. — Достаточно… интересная информация. Вот почему даже я не сумел справиться с таким количеством тьмы, вырвал у нее только небольшой кусок земли. Лань Ванцзи пришел в сознание еще вчера — почти сразу. У него было время переварить все сказанное, поразмыслить над очередностью событий, принять факт, что Вэй Усянь — сын Небесного императора. Но сам Вэй Усянь, только-только очнувшийся, тут же возвращается к обычному себе — цепляется за возможность узнать что-то новое и делает выводы. Его поначалу бледное лицо свежеет и наливается румянцем. — Но! — резко прерывает поток сознания Лань Ванцзи Вэй Усянь. — Это все не отменяет остальных вопросов. Кто вы и чего от меня хотите? Не знаю, какому ордену вы принадлежите, но учтите, я не стану по вашему приказу захватывать другие ордена, убивать или… — Уймись, паршивец, — Хуа Чэн садится по другую сторону Вэй Усяня и щелкает его по лбу. — Вот и как с ним, гэгэ? Он же ничего не помнит! — Вэй Усянь, послушай. В предыдущей жизни мы были твоими приемными родителями. В предыдущей и… нескольких до этого. Вэй Усянь усмехается и выражает всем собой крайнюю степень недоверия — но по поджатым губам Лань Ванцзи вдруг осознает что-то и вопит: — Да быть не может! Насколько же вы старые?! — Баошань санжэнь для них — девчонка, — отзывается Лань Ванцзи. Глаза Вэй Усяня округляются и тут же он хохочет. А потом смотрит на Се Ляня, что выглядит моложе него. На Хуа Чэна и его «бандитскую» повязку (и он даже почему-то уверен, что она — совсем не для «красоты»). Спрашивает: — Родители? Оба? — и, получив подтверждение, уточняет: — Так вы… Эм. Обрезанные рукава? Се Лянь прикусывает губу, Хуа Чэн — отвешивает подзатыльник и глядит в упор на Лань Ванцзи. Тот делает вид, что ничего из происходящего его не касается (то есть не меняется в лице). Вэй Усянь вертится туда-сюда. А потом хохочет снова, на этот раз прихватив живот руками. Надо же! Парочка бессмертных обрезанных рукавов… И вмиг становится серьезным: — Хорошо. Ладно. Когда вы говорили, что не имели права вмешаться, что вы имели в виду? — В прошлый раз ты попросил, чтобы мы не искали тебя и дали шанс прожить жизнь самостоятельно. Мы обещали не вмешиваться. Лишь приглядывали за тобой иногда. И мы бы ни за что не нарушили обещание, если бы… — Эти ублюдки не перешли бы все границы, — рычит Хуа Чэн. — Я не знаю, как снять с твоей души грехи первой жизни, но у меня есть парочка вариантов, как не дать произойти очередной трагедии. — Сань Лан! — Я заставлю тебя достичь бессмертия или убью тебя сам так, что ты обратишься демоном — и если ты будешь жить вечно, то не будет никакого «следующего раза». — Сань Лан! — в очередной раз возмущается Се Лянь. — Бессмертия достичь, увы, не смогу, — морщится Вэй Усянь. — Но план неплохой. — Если понадобится — я вырву из того щенка твое золотое ядро и верну его тебе обратно, — обещает Хуа Чэн, и Вэй Усянь верит ему в ту же секунду, заверяя: — Не понадобится! Не трогайте, пожалуйста, Цзян Чэна! Он — последний оставшийся из дорогих мне людей, — добавляет он, опуская голову. Се Лянь тут же дарит ему объятия, а Лань Ванцзи… Лань Ванцзи смотрит на Хуа Чэна с вызовом, безмолвно говоря: «только скажи, и я сделаю это самостоятельно». О его присутствии Вэй Усянь вспоминает, ойкнув. Молит: — Лань Чжань, тут же забудь все, что услышал! Лань Ванцзи не забудет. *** Се Лянь и Хуа Чэн оставляют их наедине, последний вручает Вэй Усяню пару книг и подмигивает. Вэй Усянь, открыв одну — самую тоненькую и неказистую на вид, захлопывает ее обратно и заливается краской. Его поймали его же собственным приемом! Вэй Усянь косится на притихшего и странно задумчивого Лань Ванцзи (хотя он всегда так выглядит, но что-то дает Вэй Усяню понять — как и ему, Лань Ванцзи есть, над чем поразмыслить). Одна книга оказывается чьим-то дневником. Кажется — его собственным. Другая записана небожителем с титулом Лин Вэнь, Вэй Усянь пробегает по строчкам — летопись. Ее он тут же передает Лань Ванцзи, а сам подхватывает из чаши с фруктами яблоко и принимается за дневник. Отец говорит, что найдет способ снять проклятую метку с моей души. «Злой рок» — так он ее зовет. Предреченные несчастья, расплата за грехи. Грехи, которых я не помню. Со слов отца, когда-то я был двуликим. С одной стороны — сильнейший Бог Войны, с другой — безликий демон, насылающий чуму. В едином облике — безумец с безграничной силой. Я бы сказал — мои руки по локоть в крови. На деле же, в крови я с ног до головы. Кем нужно быть, чтобы в одночасье уничтожить сотни небожителей? Кто может одним лишь проклятием стереть с лица земли целое королевство? А потому я смирился. Вэй Усянь гонит прочь мысли о том, что и сквозь перерождение душ не меняется — он по-прежнему в состоянии стереть с земли целое королевство. Королевств, правда, давно нет, как и последующей империи. Осталась лишь власть орденов, но ни один из них ничего не мог бы противопоставить армии, ведомой тигриной печатью. Родители не держат зла за все мною свершенное. Говорят, нет вины моей в том, что не нашел я свою путеводную звезду, как нашел ее Се Лянь в день, когда встретил Хуа Чэна. Се Лянь утверждает: без Хуа Чэна сам он рано или поздно стал бы таким же. Он почти стал — не верю в это, но печаль, меланхоличной вуалью струящаяся по его лицу, от которой не спасает ни благоухающий цветок, ни нежные поцелуи, убеждает в обратном. Когда-то я почти заставил Се Ляня совершить непоправимое. Я читал полное изложение событий третьего вознесения отца, и ужаснулся самому себе: я пытался вылепить из него себя самого — бога, потерявшего последнего верующего. Глядя на Храм Тысячи Фонарей, на второго отца — ворчливого старикашку — и то, что они даже спустя почти два тысячелетия вместе, думаю — какой безграничной должна быть любовь? Не устав друг от друга, находя, чем удивить, с каждым новым днем — они являют собой все, что я и сам хотел бы иметь. Но мне не суждено иметь рядом человека, что пройдет со мной этот тяжелый путь. Кто добровольно подпишет себе приговор, связавшись со мною? Я потерял любимую спустя два месяца после свадьбы. Наш брак благословили небожители, но — она гниет в земле уже полвека, а я так и не осмелился опорочить память о ней. Как огарок свечи затухаю. Своим родителям я выгляжу дедушкой. Они говорят — единственная жизнь, где я дожил до старости. Возможно, потому что отказался от пути самосовершенствования, я получил право не умереть молодым. Хуа Чэн злится — без взращивания золотого ядра я не достигну бессмертия. Но стать бессмертным не значит, что я не смогу умереть. Тетушка Баошань — последняя из вознесшихся в небожители, — и то говорит, что от судьбы не уйдешь. Склонен верить ей: первый же спустившийся с ее горы ученик кончил плохо. И второй. И третий. Она бережет их, но никогда не останавливает. Родители берегут меня тоже — но всякий раз я не могу умереть с мыслью о том, что прожил жизнь счастливо, что умираю без сожалений. Вэй Усянь посматривает на Лань Ванцзи, но тот увлечен летописью. Скупец на слова довольствуется скупыми словами. Лин Вэнь то ли был лишен писательского таланта, то ли цели, кроме как сухо изложить события, не ставил. Такое чтиво Вэй Усяню не по душе, но ознакомиться имеет смысл. Позже. Иногда ко мне возвращаются воспоминания из прошлых жизней — но никогда из самой первой — почему я и спросил у Се Ляня, кто я. Раньше они не рассказывали. Просто находили, воспитывали, и когда я решал, что пора бы мне их покинуть — не препятствовали. Только вот не отходили ни на шаг — и все равно не успевали. Потому я счел необходимым и просил их оставить меня. Потому что они страдают вместе со мной, и с каждой новой жизнью эта боль не стирается, не затухает. Они раз за разом переживают мои лишения и мою смерть. Сколько я еще должен у них отобрать? Вэй Усянь решительно откладывает дневник. Больше ему знать не следует — касательно себя. Он… действительно, будто преследуемый самой судьбой, потерял все. Будто она старательно пытается каждый раз выкорчевать из него едва взошедшие ростки счастья, вытравить трупным ядом горными ручьями текущую свободу. Сковывает — по рукам и ногам, сминает — бумагу в комок, давит — цветок каблуком. Когда-нибудь отец решится и запрет меня под замок. Чтобы я не уходил и не искал несчастий на свою голову. Но прожить в одном месте до скончания лет своих кажется мне невозможным. Конечно, возможности отца безграничны — он сумеет дать все, чего бы я ни пожелал, но я не певчая птичка, и потому клетку — даже золотую — не приму. Разменяю ее на потери, но свободу. Чего страшиться? Уверен: сумею превозмочь. Поймаю комету за хвост. *** — И что вы планируете делать дальше? Знайте, я не хотел, — трясет Вэй Усянь перед лицом Хуа Чэна дневником, — и не хочу, чтобы вы меня запирали. А еще меня волнует судьба оставшихся на Погребальных Холмах людей. Ты сказал, что они в надежном месте. Как скоро я смогу с ними увидеться? И Лань Чжань! Его наверняка ждут в Облачных Глубинах! Брат, дядя, ученики! А-Юань без Чэньцин плохо спит… — Я разместил всех тех, кто был с тобой на Погребальных Холмах, в Призрачном Городе. Если хочешь вернуться в мир людей — мы не будем настаивать. Но тогда, для начала, нужно будет разобраться с теми, кто клевещет и сеет смуту. — У тебя не получится заткнуть рот каждому! А если и получится — к чему это приведет? Меня станут ненавидеть еще больше. — Я совсем не это имел в виду, — качает головой Хуа Чэн. — Я послал Инь Юя наблюдать за орденами, когда он найдет доказательства свершенных ими грехов, можно будет обернуть людской гнев в их сторону. — Хуа Чэн, — Вэй Усянь начинает раздражаться. — За свои поступки я буду отвечать сам. — Так и отвечай за свои! — всплеснул руками Хуа Чэн. — Но вот то, что ты сделал, находясь под влиянием обстоятельств — чем хуже того, что свершил старый развратник Цзинь за твоей спиной? Что совершил его сын со своею шавкой? Я не вмешивался, но не значит, что не наблюдал! — О чем ты говоришь? Хуа Чэн усмехается. Разворачивает свиток, испещренный кривыми, до невозможности нечитаемыми иероглифами, сует Вэй Усяню под нос: — Об этом! — А еще мне говорят, что у меня отвратительный почерк! (Что в какой-то мере неправда — он неаккуратный, да, однако, как говорил Цзян Фэнмянь: «небрежный, но четкий», а потому, в отличие от каракуль Хуа Чэна, вполне понятный) Лань Ванцзи, присутствующий при споре, жестом просит свиток в руки, приподнимает бровь, но все же начинает читать вслух с небольшой заминкой: — Запер Вэнь Цюнлиня в сдерживающей темнице с целью подчинить и использовать; убил Вэнь Цин после отказа сотрудничать; разыскивает заклинателей, готовых работать с темной энергией; построил казематы для содержания темных существ… — И это только за последний год, — подмечает Хуа Чэн. — Ты читай-читай, когда Инь Юй вернется, уверен, этот список увеличится на пару… десятков пунктов. *** Вэй Усянь всегда был легким на подъем, но свалившееся на голову все еще душат его — невидимыми нитями, натянутыми струнами. Он улыбается, принимая очередную чашку чая из рук Се Ляня… отца?.. Улыбается, наблюдая за тем, как споро приходит в себя Лань Ванцзи — тот уже пару дней самостоятельно встает, может пройтись по комнате и даже выглянуть в коридоры. Да, отгрохал храм возлюбленному Хуа Чэн — отец! — немалый. Улыбается, навещая Вэней в Призрачном Городе. О таком, признаться, ни разу в жизни он и не слыхал. Как оказалось — то последний оплот нечисти в мире живых, их пристанище. Все оказалось взаимосвязано. Мир, как и предсказывало учение дао, действительно делился на противоположные сущности. Исчезали небожители — исчезали и разумные демоны, потому что именно от всплеска ци при вознесении небожителя земли пропитывались природной энергией, привлекающей разозленные, умирающие души. То же происходило с живыми и мертвыми. Чем больше рождалось людей, тем больше был шанс, что при их смерти кто-то восстанет неразумной скотиною. Чем больше становилось заклинателей — тем больше они генерировали светлой ци, и баланс сил стремительно восстанавливался, порождая нечисть даже из животных. В этом балансе заключалась истина. — Значит, чтобы упокоить всю тьму, все заклинатели и божества должны… уйти на покой? Этого хочет мир? — никогда Вэй Усянь еще не чувствовал себя таким обескураженным. Хуа Чэн благоразумно молчит, пока Се Лянь помогает Лань Ванцзи снять наконец-таки ненужные повязки. Не отвлекаясь от своего занятия, Се Лянь отвечает: — Мир не хочет ничего. Он — почва, лишь люди решают, чем ее засеять. Ты не задумывался о том, что и лютый мертвец и небожитель когда-то в первоначальной ипостаси были людьми? Человек — основа. — Вопрос слишком философский, чтобы тратить на него свои извилины, — дополняет Хуа Чэн. — Лишь время покажет, как изменится мир в будущем. — Вы… пережили падение небожителей и расцвет заклинателей… Неужто нечего сказать о нынешних тенденциях? Вот тот же Призрачный Город — в нем доживают свой последний век самые упертые разумные демоны. Сейчас, чтобы добраться от Храма Тысячи Фонарей до пристанища Хуа Чэна, нужно пройти бессчетное количество опустевших домов, в которых уже и отголосков былой жизни было не разглядеть. То же станет… и с Пристанью Лотоса когда-нибудь? — Сложно сказать. Человеческие сердца изменчивы. Слова эти произнесены будничным тоном, но Вэй Усяню даже предположить страшно, сколько всего за ними скрывается. Хуа Чэн и Се Лянь уходят вновь, оставляя его и Лань Ванцзи вместе. Хуа Чэн отчего-то подмигивает и незаметно кивает на погребенную под стопкой исписанных уже рукой Вэй Усяня свитков порнографическую книжку. На что это этот старик намекает?! — Лань Чжань, что будем делать дальше? — спрашивает Вэй Усянь, когда за — бог ты мой! — родителями закрывается дверь. Лань Ванцзи неопределенно ведет плечом и слегка морщится. Они не обсуждали этот вопрос после недели вынужденного соседства ни разу. Как и то, почему Лань Ванцзи после пробуждения Вэй Усяня оказался в состоянии худшем, чем он сам. — Расскажи, — просит Вэй Усянь. — Даже если тяжело… Ты обо мне вот теперь столько узнал, ха-ха! Я, оказывается, был тираном и натуральным психом. И раз после этого ты не сбежал, то какие между нами еще могут остаться тайны? — Вэй Ин — всегда Вэй Ин, — категорично отрубает Лань Ванцзи. — Не имеет значения, что происходило в прошлом. Оно осталось далеко позади. — Если бы это было действительно так, — глаза Вэй Усяня стекленеют, подергиваясь мутной пеленой. — Если бы тогда, в первой жизни, я не натворил столько!.. Шицзе… И павлин, и даже дядя Цзян с мадам Юй, и все эти люди… — Вэй Ин! — Лань Ванцзи поднялся с постели лишь для того, чтобы опуститься перед ним на колени. — Это — не ты. Ты… добрый. Самоотверженный. Ты — лучший из людей. Снедаемый пустопорожними переживаниями — ничего не изменишь. Подумай о тех, кто рядом. О тех, кто благодарит небеса и судьбу за то, что на их пути встретился ты. Здесь Вэнь Цин, Вэнь Нин, А-Юань. Я. Цзян Ваньинь жив и живет лишь потому, что ты пожертвовал своим благом ради него. Я никогда не жалел о знакомстве с тобою, единственные сожаления, о которых поет моя душа — что я не мог быть рядом. Всегда, когда бы ты того ни пожелал. Вэй Усянь прикрывается вдруг широким светлым рукавом — отцовские одеяния пришлись в пору — втихомолку переваривает столь… откровенные речи Лань Ванцзи. Соображает споро — почему и кто… Веет старательно раскуренными Хуа Чэном сандаловыми благовониями. Вот же!.. — И когда ты звал меня в Гусу, ты?.. — Хотел защитить Вэй Ина, — твердо отвечает Лань Ванцзи на невысказанный вопрос. — Хотел забрать и запереть, чтобы никто боле не смел причинить ему боль. — А когда ты… — Всегда. Всегда хотел защитить Вэй Ина. — Но Лань Чжань, когда я!.. — Всегда. — И даже когда… — Всегда. *** Что ж, на этом дело не закончилось. Несмотря на это, Вэй Усянь отчего-то счастлив. Пусть Хуа Чэн и смотрит теперь постоянно на них с нескрываемым весельем, пусть Се Лянь пунцовеет до корней волос, когда ловит их охочие друг до друга взгляды, а прислуга всячески старательно не замечает испачканных простыней… Все это такое маловажное! А важное — то, с чем прибыл подручный Хуа Чэна спустя месяц. — В мире заклинателей назревает смута. Отчасти из-за того, что Вэй Усяня и Лань Ванцзи с Погребальных Холмов буквально за руку увел Император Небес, — отчитывается Инь Юй. — Строятся немыслимые теории, распускаются самые невероятные слухи. Глава Цзян в панике, рвет и мечет, под горячую руку попадают даже слуги. Без летальных исходов, но если он не приведет нервы в порядок — кто знает, чем дело обернется. Глава Лань сразу после вашего отбытия в Призрачный Город вернулся в Облачные Глубины и раскрошил стену послушания, после чего ушел в уединение. Лань Цижэнь слег из-за нервов. Многие до сих пор не понимают, с чем связано исчезновение лобных лент. В Цинхэ Не все спокойно, малые ордена на соседних территориях будто попали под влияние неожиданного спокойствия главы Не. На равнине все иначе: мелкие ордена судорожно пытаются вычистить всю обличенную во время осады грязь. Главы Яо и Су были пойманы на бегстве. Проводятся разбирательства со стороны Цинхэ Не как самого незаинтересованного стороннего ордена. — А клан Цзинь? Что в клане Цзинь? — нетерпеливо ерзает на месте Вэй Усянь, прекрасно понимая, что Цзинь Гуаншаня оставили на сладкое. — Глава Цзинь отбрехался, — скрипит зубами Хуа Чэн. Досадливо Вэй Усянь тянет: — Знаете же эту пословицу?.. Как там она, что-то про то, что красноречие рождается ложью, а правда утопает в тишине? — На предыдущем собрании орденов этот петушок визжал громче всех и все пальцем на ублюдка своего показывал. Но… На днях очередное собрание в связи с последними событиями. — Кто… ответственен за орден Лань? — бесцветным голосом уточняет Лань Ванцзи. — Лань Ванъюань. Какой-то твой троюродный дед, что ли. — Нужно возвращаться, — решает за всех Вэй Усянь. — Надо все объяснить, обличить Цзинь Гуаншаня и… Лань Чжань, тебе нужно… Помочь своему ордену, верно? Лань Ванцзи держится отстраненно-спокойно, но Вэй Усянь видит по его побледневшим губам и едва заметной морщинке меж бровями, что тот обеспокоен. Какое это, наверное, чудо, быть спутником на жизненном пути того самого особенного человека. Делить с ним горечь потери, счастье приобретения, крышу и завтрак, ужин и вечерние прогулки. Знать, что впереди вся жизнь и ничто, никакой «злой рок» не сумеет вам противостоять. Пройти этот путь — от начала и до конца. Моя любовь покинула меня… Но я не покинул ее. Я все еще… — Значит, мы вернемся. Гусу Лань меня не примет — никто не примет, но я… буду поддерживать тебя со стороны, Лань Чжань. Я понимаю, что как твой спутник… — «на тропе самосовершенствования» Вэй Усянь выбрасывает, добавляя вместо этого: — на жизненном пути… не очень подхожу укладу Гусу Лань, да и вообще — жених из меня теперь незавидный… Но! Мы всегда сможем увидеться, верно? Робкая улыбка, в ответ — полный тоскливой нежности взгляд. Вэй Усянь не хочет отступаться от Лань Ванцзи. Не в этой жизни. — На моих руках тысячи жизней… — поджимает вдруг губы Вэй Усянь. — Но я постараюсь это исправить. Жаль, что вы не вмешались раньше, — говорит он Хуа Чэну и Се Ляню, что любуются ими как воркующими пташками. — Преувеличено, — Хуа Чэн хмыкает. — Любое «зло» преувеличивают, добродетель — преуменьшают. Погибших в Безночном Городе от рук твоих мертвецов многим меньше, чем оглашено. Гораздо больше раненых, в том числе и союзниками. Отчет Ланьлин Цзинь предоставлен сфальсифицированный. Тысячи? Не смеши меня — хоть сотню назови. Не настолько ты и всемогущ, сынок, — и отчего-то кажется, что Хуа Чэн даже не сравнивает его с предыдущими воплощениями. Видит в нем Вэй Усяня, ни больше ни меньше. И — все равно — помогает. Как заблудшей душе и отроку. Вэй Усянь молча сжимает ладонь Лань Ванцзи. Он плохо помнит события Безночного Города. Единственное, что помнит — стремительно теряющее живость и румянец лицо шицзе. Неделю спустя перед Вэй Усянем отворяются ворота Башни Золотого Карпа. Против них подымают мечи и луки, но ни один талисман, стрела или проклятье не долетает до них. Се Лянь беззаботно окружает их сверкающей аурой небожителя. Вслед за Хуа Чэном взмывают тысячи и тысячи серебристых бабочек. И двери в Зал Несравненного Изящества распахиваются сами собой. За правым плечом Вэй Усяня — Хуа Чэн, за левым — Се Лянь. В руке его рука Лань Ванцзи. А перед ним — бледнеющий и судорожно бьющийся панической агонией Цзинь Гуаншань. *** Вэй Усянь зачитывает обвинения громко, без запинок, и только Лань Ванцзи чувствует, как трясется он от волнений. Вэй Усяня никто не смеет прерывать. Потому что Лань Ванцзи использовал заклятье молчания на всех, а Хуа Чэн к каждой бьющейся жилке на шее подставил порхающую бабочку. Прекрасную, но чье крыло режет острее самого заточенного клинка. Говорит Вэй Усянь долго. Перечисляет все, что творилось как в Башне Золотого Карпа, так и за ее пределами — и все с легкой руки Цзинь Гуаншаня. Лица присутствующих то пунцовеют, то зеленеют. Лишь Не Минцзюэ хмурится до резких морщин, делающих его еще более суровым и грозным. Почему-то Не Минцзюэ не выходит из себя, не пытается сбросить с себя заклятье молчания, не хватается за саблю и только наливающиеся яростью глаза говорят о том, что внутри он не так безучастен, как снаружи. — …ложные условия сделки при выдаче лидеров поселившихся на Погребальных Холмах Вэней… — продолжает Вэй Усянь. — Пленение Вэнь Нина с целью подчинения и изучения, эксперименты над темной энергией и созданием второй тигриной печати… Инь Юй появляется из ниоткуда и швыряет на пол — Сюэ Яна, в лицо Цзинь Гуаншаня — поддельную печать. Исчезает снова, и когда Вэй Усянь доходит до ложных отчетов по инцидентам на тропе Цюнци и в Безночном городе, приходит с Вэнь Нином под руку. Вэй Усянь ненадолго прерывается, чтобы прочистить горло и смочить его водой из любезно поданного Се Лянем кувшина. Лань Ванцзи тем временем играет «расспрос» для Вэнь Нина, чтобы подтвердить, в первый раз жертвы получили по заслугам, а во второй — из трех сотен заклинателей погибшим был лишь Цзинь Цзысюань (остальные максимум были тяжело ранены), жизнь за которого отдала Вэнь Цин. Еще Вэнь Нин говорит, что Цзинь Гуаншань обманом заставил их прийти в Башню Золотого Карпа, и что перед тем, как убить Вэнь Цин, долго уговаривал ее перейти на его сторону. Что убил, а самого Вэнь Нина пленил. И оставлять Вэй Усяня в покое не собирался. Лань Ванцзи расспрашивает и другие души, еще не ушедшие на перерождение, их Се Лянь и Инь Юй искали по всей Поднебесной сами. Владение силой небожителя открывало многие тропы, недоступные простым смертным. Вэй Усянь наконец-то заканчивает с Цзинь Гуаншанем, чье бескровное лицо белее самого светлого нефрита. Переходит к Цзинь Гуанъяо. Инь Юй вновь приводит свидетелей — одного за другим. Поджог весеннего дома в Юньпине. Натравливание Цзинь Цзысюня на Вэй Усяня. Цзинь Цзысюань — мешал, и потому он вдруг оказался на тропе Цюнци вместо того, чтобы встречать гостей и праздновать месяц с рождения своего первенца. Вэй Усянь любезно вычитывает особо неаккуратные высказывания Цзинь Гуанъяо по поводу выполнения «грязных поручений» отца, все — из личных тайных переписок. Орден Ланьлин Цзинь полыхает. Еще никогда — неслыханный прецедент — не обрушивалось столько дерьма на великий орден. Цишань Вэнь хотя бы открыто демонстрировали свои намерения. Но Цзинь Гуаншаню было мало: он возжелал больше власти, выдвинув предложение создать должность Верховного Заклинателя и непрозрачно намекая, что лучшая кандидатура на этот пост — он сам. Вэй Усянь говорил, говорил, говорил… Каждое слово, слетающее с губ, приносило небывалое облегчение. — У меня все. А теперь я прошу совет, на котором присутствуют, без сомнений, самые выдающиеся заклинатели нашего времени, вынести вердикт. Потребуется — я также готов понести наказание, если вы сочтете нужным. Да, Вэй Усянь обманул Лань Ванцзи. Совсем капельку. Он не собирается убегать и прятаться. Он бросает им вызов. Он признает свои ошибки. Лань Ванцзи стискивает его руку сильнее и в один момент исчезают и бабочки, и заклятья молчания. Но не исчезает тишина. Цзинь Гуаншань вскакивает с «трона» и, спотыкаясь, пытается скрыться через боковую дверь. Всего через мгновение голова его катится по полу, а Не Минцзюэ обтирает окровавленную саблю о полы одежд. Обводит всех равнодушным взглядом: — Единогласно?.. А потом вдруг срывается с цепи. Начинает кричать благим матом, что все они — слепые ублюдки, что давно пора было вытряхнуть из старого блядуна все кости, пинает колонну — с одного удара та содрогается и исходит трещинами. Бросает Лань Ванцзи, что и Лань Сичэнь — слепой (но не ублюдок), что давно нужно было перерезать Мэн Яо, шлюхиному сыну, глотку. — А ты, — рычит Не Минцзюэ, указывая острием сабли в Вэй Усяня, — хренов фокусник, перед кем ты тут из себя невинность разыгрываешь? Ты — не лучше, дьявольское отродье! Путь тьмы всегда вел в пустоту! Осознаешь ты это?! Вэй Усянь смиренно молчит. За поясом давно нет Чэньцин — признаться, он даже не скучает, — а когда Суйбянь он держал в руках последний раз?.. Противопоставить Не Минцзюэ нечего. Лань Ванцзи собирается что-то сказать, краем глаза Вэй Усяня замечает, как распахиваются его нервно искусанные губы (он не знал, что Лань Ванцзи так делает, он же… идеальный?), однако… слово берет Цзян Чэн. И воцаряется хаос. Цзян Чэн начинает с обвинений, а потом рычит не хуже Не Минцзюэ, а потом — еще и в его сторону. Говорит, мол, кто выиграл вам войну? Кто оказался настолько смел, что добровольно отринул светлый путь ради такого ничтожного человека, как сам Цзян Чэн? Кто подарил вторую жизнь ордену Юньмэн Цзян? А потом — всему заклинательскому миру?! Кто — спасал невинных, кто — оборонялся, но не нападал?! И ты, Вэй Усянь, мерзавец!.. Ты и не собирался открывать правды, да? Герой хренов! Темнеют глаза Хуа Чэна, Се Лянь предупредительно делает шаг вперед. Вэй Усянь плачет и кажется, что мир рушится. Что под ногами — не выделанные искусными мастерами узорчатые каменные плиты, а зыбкий песок. Что звуковые волны из-под земли рвутся наружу предвестником разверзнувшейся бездны. Что солнце чернеет, а мир — темнеет ему под стать. И… Но Лань Ванцзи притягивает в объятие. Не протекция — утешение. Наконец и остальные главы решают взять слово. Голоса сливаются — в единый поток, он буйный и неуправляемый, из тысячи течений — в океан и водоворотом затягивают, Вэй Усянь ревет Лань Ванцзи в плечо, никто не слышит даже — на него и внимания не обращают. Все заняты иным — какое им дело до человека, что потерял все. Почти все. Чья судьба раз за разом грешить и за грехи отвечать. Им важнее — что делать с потерей главы великого ордена и его наследника. Как делить территории. Кто прав, кто виноват — что именно привело к тому, что есть сейчас и мертв ли истинный зачинщик. Что нужно провести повторное расследования и запротоколировать его. Хуа Чэн стискивает зубы так, что резко очерчиваются скулы и выступают желваки. Он просто утягивает Вэй Усяня и Лань Ванцзи за собою в портал. Все, что ему хотелось сказать — он сказал. Не имеет значения, что будет дальше. Главное — он спас своего сына. *** Лань Ванцзи часто посещает Гусу Лань. Иногда — с Се Лянем, чтобы помочь дяде прийти в норму. Иногда — без, и тогда он идет в ханьши, чтобы убедить брата вернуться. Сам он — говорит — не вернется. Не сейчас. Почему? Потому что ему нужно доказать одной вселенной, что насчет кое-какого человека она ошибалась.