Морг

      — Серафима Павловна, я вас очень прошу…       — Ась? Чего ты, милая?       — Вернитесь на своё место, не надо вам туда.       Серафима Павловна, понурив голову, отвернулась от входной двери, возле которой стоял мой стол, и медленно, по-старчески поплелась на свою койку. Она, скрипя костяшками, села и, поправив на ноге синюшными пальцами бирку с номером, улеглась обратно, что-то ещё беспрестанно бормоча.       Я несколько лет работаю в этом морге в ночную смену. Это та, которая с полуночи до шести утра, она поменьше утренней и дневной. Давно уже привыкла провожать их в постель, на покой. Условили расписание, почти всех всё устраивает. Начальство не знает, но оно и хорошо, так легче.       Около половины третьего я услышала тихие маленькие шажки. Они могли принадлежать только одному ребёнку.       — Виталик, ты чего, кошечка моя? Ложись скорее.       — К маме хочу, — тихонько захныкал мальчик и потёр глазки, подёрнутые селёдочным блеском.       — Ну что ты, что ты, к маме нельзя, мама спит.       — Нет, она не спит, она работает, — плаксиво возразил Виталик, подходя поближе.       — Тем более. Что же мы её, отвлекать будем? Ложись скорее, она утром сама придёт.       Всегда, когда мне приходилось говорить такие вещи детям, к горлу подкатывал ком, мешающий дышать. Работает, как же. Хорошо, если смогла уснуть. Виталика сбила машина. Говорят, водитель пьяный был, не раскаялся даже. Хотя к чему теперь его раскаяние безутешной матери, одной воспитывавшей ребёнка и работавшей для его детства на двух работах, чтобы купить ему эти сандалики, шортики и рубашечку?       В соседнем кабинете послышался шорох шагов.       — Что это там за хождения? Тихий час с двух до трёх! Половина третьего, а вы бродите. А ну, забирайте Виталика и ложитесь немедленно, что это за безобразие?       После этих моих слов из кабинета выглянул Тимофей Егорович. Он посмотрел на Виталика и, присвистнув, рукой подозвал его к себе. Виталик радостно побежал к нему, после чего Тимофей Егорович взял его на руки и закрыл за собой дверь. Прекрасный дедушка, очень ладит с детьми.       Вскоре всё стихло. Я долго заполняла журнал в сложившейся мёртвой тишине. Выругалась один раз шёпотом из-за того, что даты перепутала, вписала не на ту страницу.       — Будьте здоровы, — послышался голос откуда-то снизу. Я вздрогнула от неожиданности.       — Павел, кто так делает? Подкрался, хоть бы покашлял для приличия, я ведь пишу.       Это был Паша, слесарь. А ноги ему придавило железным плугом, когда он под трактор хотел залезть. Теперь он у нас ползает. Как это я его не услышала?       — Ну прости, прости, а… Есть одеяло? Холодно очень.       — Нет у нас одеял, не предусмотрены… Хотя, знаешь, накинь Зинин халатик, я утром тогда заберу перед сдачей смены.       — Зинин можно… А она не обидится?       — Накинь-накинь, она и не заметит.       Павел ещё помялся какое-то время, а потом уполз. Я только слышала, как загремела вешалка и кто-то забасил. Это был наш бедняга О. Видимо, помог Паше снять халат. Одной буквой мы зовём его потому, что паспорт, который был при нём, сгорел почти полностью, оставив от имени одну только букву «О». Возможно, его звали Олежей, но мы не стали гадать. Вот только о нём с неделю никто не справлялся, никто его не ищет, поэтому лежит тут О почти как дома, дольше всех.       — О, бусинка моя, погляди, спят все, лежат?       Он промычал что-то, побасил немного и затих.       Спустя пару часов что-то зашевелилось недалеко от моего стула. Мне пришлось направить на это что-то свет лампы, чтобы понять, что это, собственно, шевелится. Это была рука. Видимо, отогрелась, лёжа рядом со мной эти несколько часов.       — Леночка, солнышко, ты снова ручку у меня оставила, пойди ко мне, детка, забери.       Леночка вышла ко мне спустя несколько времени, законфуженно улыбаясь. Она немного потопталась возле моего стола, прежде чем решилась забрать руку. Лена прижала её к себе. Тоненькие белёсые косички приятно подсвечивались лунным светом, пробивающимся сверху двери сквозь крошечное окошко. Она никогда не позволяла себе выйти ко мне без улыбки, хотя я и знала, что улыбаться ей не хочется. Ребята, когда привезли её, рассказали, что отец отрубил ей руку в припадке за воровство, которого, как потом оказалось, она даже не совершала. Бедная девочка. Леночка у нас уже дня три, всё никак ей не могут пришить её ручку, врача нет. А она такая умница, всё терпит.       Когда Лена забрала пропажу, она сделала неглубокий реверанс, не выпуская руку из объятий, и неслышно убежала.       — А когда на процедуры? — послышался вдруг голос из другой половины коридора. Из кабинета этот голос выходить, видимо, не собирался.       — Поздновато ты о них вспомнил, раньше надо было. Теперь уж чего? Лежи.       После были ещё вопросы, уже не только от этого голоса, а и от других палат. Мы долго разговаривали, прежде чем я снова посмотрела на часы. Без десяти шесть.       — Так, а ну все по койкам и молчим! Мне смену сдавать надо, сейчас Зина придёт.