На заре голоса зовут меня

Олег никогда не был детдомовским — у него есть семья. Была. Неидеальная — типичная российская семья с консервативными взглядами на жизнь, красным ковром с узорами на стене в гостиной и фужерами в шкафу, которые нужны для особых случаев, но которые никто из шкафа ни разу не доставал, не такая, что с распростертыми объятиями примет тебя, — но семья. Родители работали много, постоянно по командировкам-экспедициям разъезжали, искали месторождения полезных ископаемых. Будучи маленьким, Олег жил с дедом, который божился, что видел царя-Сталина-динозавров, воспитывал его ремнем, а свободное время проводил с бутылкой-другой самогона. Когда дед умер пару лет назад, Олег вздохнул с облегчением. Он ещё ребёнок, но изо всех сил старается им не быть. Олегу шестнадцать, он курит с приятелями втайне от воспитателей, прячет дурацкую собачку, набитую на руке, и учится в школе-интернате, чтобы под присмотром быть, как говорили родители, но на деле — чтобы заглушать дыру одиночества в груди хотя бы простым присутствием людей. Не помогает. Конец апреля. Какой сейчас год?.. Двадцать второй? Блять, почему так долго, осточертело. Необычайно счастливый отец позвонил — отпуск дали, первый раз за десять лет, с матерью поедут — удалось урвать путёвку на двоих на заграничный юг. Мама что-то добавляет к рассказу, пока вещи в чемодан кидает. Как там было — я два вечерних платья не надевала, еще два осталось. Олег слушает: да, всё нормально. Конечно, я очень за вас рад, нет, не обижусь. Отдыхайте хорошо. А внутри на верёвке, которая вот-вот на шее удавкой затянется, камень висит, кусок гранита. Дело вовсе не в том, что Олег не хотел, чтобы родители его в отпуск ехали — христа ради. Дело в том, что они не виделись вот уже год, может больше, Олег потерял счет времени, да и не имело оно больше никакого значения, это самое время. И единственные свои несколько свободных недель они выбрали не провести с сыном, в зоопарк сходить, погулять, мороженое купить, да хоть просто перед телеком дома посидеть, но вдвоём, всегда только вдвоём, во Францию укатить. А потом снова работа-работа-работа, такой завал, что горизонта не видно. Нужно ли это шестнадцатилетнему парню? Безусловно. Даже если он изо всех сил кричит, что справится сам? Да, да, да! Он плохо помнит, что дальше было — память услужливо блокирует, стирает воспоминания, оставляет место для всё новых, но начерта они вообще нужны, верно? — в подушку воет по ночам, за углы кусает, даже наволочка в нескольких местах порвалась, а днём делает вид, что всё в порядке, что он сильный и независимый, что никто на всём белом свете ему не нужен, что ничто смутить не может. В столовой во время обеда каждый день телевизор включают — один всего канал, новости. Щёлкает пульт. На южном побережье Франции найден неизвестный вирус. Вызывает лихорадку, поражение лимфоузлов и сепсис. По словам врачей, имеет много общего с вирусом бубонной чумы, свирепствовавшей в Средневековье. Летальный исход в девяносто восьми процентах случаев. На территории Франции вводится режим ЧС. Олег тянется к вороту рубашки, пытается пуговицу расстегнуть — не выходит — пальцы срываются и упрямо не слушаются. Дышать нечем. Блять. Мимо камеры, там, в телевизоре, проносят носилки с трупом, накрытым белой простынёй — почему простыня белая, почему она, сука, белая: одна только рука свешивается, на руке кольцо цветное с тремя лепестками, точно такое же как у мамы, Олег точно помнит, отец ей на годовщину свадьбы подарил. Перед глазами стена рухнула, гранатой разрываясь на мириады обломков кирпичей и акриловой штукатурки. Так ведь не бывает, правда? Не бывает ведь. Плохое только с чужими людьми случается, в городах, которых на карте нет. Нетнетнетнет! Бывает. Люди смертны, внезапно смертны, как говорил Бегемот. И, недосмотр это высших сил или кого ещё, человечество, по сути, слабый вид, выжить которому без цивилизации будет если не невозможно, то проблематично точно. Осознание того, что случилось, набатом бьётся внутри черепной коробки, заглушает собой все звуки мира. Олег, сам того не понимая, оказался на полу, и теперь с ужасом обнаружил, что сидит, привалившись спиной к ножке обеденного стола. На языке солоноватый металлический привкус, ультразвуковой писк в ушах и черные круги перед глазами. Он не знает, в какую сторону смотреть — вокруг только ноги-ноги-ноги, толпа людей, и все смотрят только на него — из глаз слезы брызгают, злые, свинцом щёки обжигающие. Что делать? Нет, не так. Кому я теперь нужен?.. И какая это горькая мысль, ведь он и раньше никому нужен не был. Олег впервые в жизни позволил себе быть беззащитным, быть слабым при людях, но ему так всё равно. Словно упала маска, что сдавливала горло мёртвой хваткой, хотя дышать всё ещё невыносимо больно. — Дайте пройти! Отойди! Да пропустите же наконец! — возмущенно шипит, пока протискивается через толпу, рыжий паренёк. К нему идёт, к Олегу. Олег морщится, ожидая болезненного пинка под рёбра, но получает подрагивающую протянутую руку и бесконечно уверенный, бесноватый взгляд ярко-синих глаз. — Не плачь, пожалуйста, — голос мягкий и спокойный. — Давай отсюда уйдём. Я могу тебе помочь. Мне уже ничего не поможет, вертится в голове. Идиотская киношная фраза, но разве это не так? Олег говорить совсем не может, боится, что стоит рот открыть — прямо здесь выльются кубометры несказанных слов и сожалений — а ещё глотку когтями стальными дерет нестерпимо, неопределённо мотает головой, мальчик принимает это за положительный ответ. — Меня Сережей звать, — не улыбается совсем, всё понимает, кажется, лучше самого Олега. Он такой странный здесь, не вписывается ни в толпу, ни даже в интерьер, волосы эти рыжие во все стороны торчат, толстовка полосатая, сразу видно — Серёжа здесь чужой. И Олег хватается за протянутую руку, как за соломинку посреди океана безумия, в котором он уже начинает захлебываться и тонуть.

***

Олег сидит на кровати в Серёжиной спальне, привалившись головой к стене. Безразлично в потолок смотрит. Серёжа мечется из стороны в сторону — заваривает чай в огромной чашке с динозавром, сахар сыпет, почти половину на стол просыпая, тихонько чертыхается. — Держи, пей. Олег послушно принимает в руки кружку — волнение в ней не до конца успокоилось — завороженно следит за чайным смерчем. Сережа опустился на край кровати. — Там были твои родители, да? Олег качнул головой, одним взглядом говоря — да, но давай поговорим о чём угодно другом, прошу-прошу-прошу. Я вообще не могу сейчас говорить, говори ты. Т е б я я буду слушать. Серёжа понял — он хорошо знал, что такое триггеры-травмы-неудачные темы. — Я расскажу тебе красивую историю. И он заговорил — заговорил о том, как Икар, человек который хотел летать, оказался слишком близко к солнцу и упал, опаленный высотой; как Орфей, стоило ему оглянуться на свою любовь, на свое прошлое, потерял всё, что у него было; как граф Монте-Кристо, прекрасный в своем гневе, положил жизнь на месть; как Данко освещал отчаявшимся людям путь собственным сердцем; как Сокол, рождённый небом, не мог жить без полёта… Олег забыл про всё на свете и слушал, затаив дыхание. Чай незаметно закончился, и кружка покоилась теперь на ближайшей тумбочке. Серёжа замолчал на мгновение, чтобы перевести дух, и замер, удивленный выражению лица Олега. — Ты чего? — Нет, ничего… ты так это рассказываешь, я забыл как разговаривать. Серёжа зарделся и вмиг растерял свой пыл — стал похож на маленького совёнка. — Я-я… — заикается. — Никогда ещё ни с кем так не разговаривал. Никто не слушал, ни разу. Молчит мгновение и не выдерживает: — Тебе правда понравилось? — Да, — в голосе Олега ни капли сомнения. Серёжу этого, без шуток, бесконечно слушать хочется и, пожалуй, дружить с ним тоже. — Серый, ты, верно, читать любишь? — Очень, — он даже воздухом давится, так ответить спешит. — Не только читать, музыку люблю, кино, живопись. Голос звенит на этих словах, словно каждая буковка во рту прокатывается, наслаждение принося. — Расскажешь мне обо всём? Серёжа смотрит, будто подвох какой ищет, внутренний голос так и вопит не доверяй людям, никогда, дурак! Но Олегу хочется верить. — Расскажу, только не сейчас, тебе нужно поспать. — Но… — Возражения не принимаются, ложись, вот тут одеяло у стенки. Знаешь, а я ведь так и не спросил, как тебя зовут. — Олег. Волков, — Олег расплывается в искренней тёплой улыбке впервые за несколько месяцев. — Волче, — шепчет воодушевленно. — А я Серёжа, Серёжа Разумовский. Руки пожимают с солидным видом — как же иначе, ведь всё так по-взрослому, официально — а у самих едва ли искры с волос не летят.

***

Май совсем незаметно прошёл, яблоневым цветом облетел. Олег с Сережей тянулись друг к другу полярными магнитами. Тот разговор — не просто разговор, каких за жизнь сотни бывает, не просто интересное общение на несколько дней, но начало крепкой дружбы. Ребята друг с другом всё больше времени проводили и дивились тому, как не столкнулись раньше, и, возможно, не столкнулись бы вовсе, если бы не тот случай. Олег словно ожил после нервного срыва, будто в голове предохранитель сгорел, но лампочку заменили, правда на лампочку не того размера. Он балансировал теперь на шаткой табуретке, но держался, как мог, и, кажется, постепенно становилось лучше… Серёжа, оказывается, умел красиво рисовать, и Олег пришёл в восторг от своего собственного портрета, наскоро набросанного на полях старой тетрадки. Олег же на гитаре играл, они подолгу засиживались на лавочке у подъезда, Серёжа всё просил спеть ещё одну песню, эта точно последняя, Олег, обещаю. И, конечно, последней она никогда не была. А между тем, ситуация в мире ухудшалась в геометрической прогрессии. Все страны единогласно закрыли границы на въезд и выезд. Режим ЧС был введен не только во Франции, но и во всей Европе, Северной Африке, США и Азии. Это заставляло не просто нервничать, но паниковать. В России, казалось, вообще нет никаких проблем и не существовало никогда этой новой чумы. Случаи, наверняка, были, даже если и единичные, то только пока, но ни слова в новостях про них не говорили. — Олег, как ты думаешь, оно ведь дойдёт до нас, да, — даже не вопрос, а тоскливое утверждение. Серёжа, заводя разговор на тему эпидемии, каждый раз чувствовал себя предателем, будто самолично по Олеговому сердцу ножом водил. Но не мог, не мог не говорить, давило на грудь, липкими щупальцами паники заползало в горло. Готов сам себя побить, но перестать — совсем невмоготу. — Да, думаю дойдёт, думаю, уже дошло, но нам непонятно почему не хотят про это говорить. Хотят без паники обойтись? — Ага, без паники. Вы вообще все через месяц-другой умрёте, но пока не переживайте. Олег плечами пожимает, в общем-то, Серёжа прав. — Давай отсюда уйдём? Пока еще можно, пока города не закрыли и никакого карантина нет. Я полагаю, что если нас всех ещё и закрыть в одном месте, то совсем плохо будет. — А ты дельные вещи предлагаешь! — у Олега огонёк в глазах блеснул. — Но куда? Сережа пытается говорить медленно и делать вид, как будто он вовсе не придумывал последние две недели план. — Я почитал про чуму, если эта чертовщина — то самое, то ее переносят блохи, а значит домашние животные и мыши. И ещё всякие зайцы, суслики и тому подобное. — То есть надо держаться подальше от животных и от людей, — развил мысль Олег. — Да. И если мы собираемся держаться подальше — надо найти место, где мы могли бы жить. Любой город отпадает сразу. — Так, деревня. Север или юг? Серёжа губу прикусил и задумался. — На севере безопаснее, потому что намного меньше людей, но там мы вряд ли сможем прокормить себя — и в силу того, что ничего не растёт, и того, что мы особо не умеем ничего. А на юге полгода гарантированно есть еда. — Я умею рассаду сажать и неплохой урожай выращивать, — сказал Олег, лихорадочно обдумывая слова. — Да ладно? Правда? Круто! — Серёжа повеселел сразу. — Это пригодится. Ещё я подумал про то, что если начнётся, люди ломанутся скупать всё в магазинах, нужное и ненужное, в первую очередь — крупы, тушенку, воду, сахар с мукой. А потом, наверное, мыло, шампуни и всякое такое. — Предлагаешь стратегический запас сделать? — Да, я понимаю — денег у нас мало, и на них не очень-то разгуляешься. Пара банок тушёнки нас с тобой не спасёт, но хотя бы для уверенности пусть будет. — Серый, не переживай, это я возьму на себя. — Ты же не будешь…? — Воровать в магазинах? — Олег усмехается, скоро не будет никаких моральных норм, так что это сущая ерунда. — Не буду. — По поводу места... — А давай мы с тобой на Кавказ рванём? Поселимся в какую-нибудь деревню из трёх домиков на обрыве, в такую, которой на карте нет. Серёжа, задумавшись, кивает — отчего нет. — Только вот что. Смотри, сейчас конец мая. Давай дождёмся конца учебного года? Тут всего ничего осталось, неделька, не больше. Так у нас будут руки развязаны. Я хочу сказать, что станет меньше контроля, и мы с тобой спокойно удерем. Идёт? — Да… думаю, да. План был составлен и отложен в вакуумный пакет. Но буквально на следующий день произошедшая ситуация разорвала пластик, оголила его до скелета и, как ни странно, приблизила ребят к его осуществлению.