Королю этого мира, Дину Мориарти

Его душа была разбита на части миллион раз. Стала крестражами, разбросанными по всему свету и подбирая каждый он видит лишь одно - людей у которых вместо душ черная стигма. Почему такому великому, отчаянному и желающему вырваться в свет писателю достается лишь тако шлак? Вина не его, а его горе любовником. Дин Мориарти, вдохновение этого мира и то чего мы все не заслуживаем. Открывая дверь в дом, он тихо скрипит половицами. «Нужно быть тише, Сэл не оценит». Половица все же скрипит слишком громко и из глубины дома слышится недовольное : «Кто там ещё, по среди ночи?!». Дин замирает у входа, а имеет ли он на это право? Сомнения лишь глубоко внутри него, потому что мы с вами знаем - ему дозволено больше чем все. Из глубины дома, звук босых ног приближается к двери. Звук останавливается, а потом раздается щелчок дверного замка. Сердце в груди мужчины отбивает бешеный ритм. — Дин? — Парадайз не доволен, это видно по его съехавшим вверх бровям. По прикусанной губе и злости в глазах. — Сэл, братишка... — руки сами тянутся к своему вдохновению, кончики пальцев лишь успевают ветрено скользнуть по ночной рубашке, когда мужчина напротив дёргается назад, отстраняясь. — Ты мне не братишка. Ты был моим братишкой, Дин Мориарти. Но ты наплевал на все что я сказал. Ты хотел любви? Так ты ее не получишь, по тому что свою жизнь прожил наперекосяк. Ты не заслужил. А теперь уйди с порога, и позволь мне вернуться в кровать. Дину не больно, ему просто тяжело дышать. Все внутри сжимается от обиды и разочарования. Неужели он зря ехал сюда из самого Нью-Йорка? Видимо зря. Он делает шаг назад, отходя от последней треснувшей половицы и разворачивается к двери спиной. — Я люблю тебя, братишка. — тихое, глухое, тонет в лёгких, не вырываясь наружу, а ведь возможно это все что Сэлу нужно было услышать чтобы простить. «Похорони меня, милый. В березовом гробу. Чтобы там на глубине два метра он развалился на части от гнили, такой же грязной и компульсивный как ваши чёртовы стериотипы. Мое надгробие, можете сразу поставить набекрень, как жизнь свою я прожил наперекосяк. Встречайте утро, танцем на моих костях. Умоляю..» Все, теперь Дин окончательно остался один. Мэрилу вышла замуж, Сэл выгнал его, а чертов Маркс уже давно сдох. Хоть мужчина и понимает, что он был единственным, кому он действительно был нужен - он отпустил его. Без сожалений. Все что Дин сейчас может, это оставить после себя что- то действительно стоящее. Но единственное что ему мешает - Бог. Мужчина берет нательный крестик в руку, сжимает и одним резким движением срывает, оставляя в руке. «Я виноват во всем сам. Я не сумел увидеть на их жалких, изношенных, но красивых телах черную стигму. Никто не научил, никто не учил как спасаться от боли.» Дорога к церкви занимает около пяти минут, больше времени уходит на поиски топора. Он находит его в той самой заброшенной церкви и начинает рубить первую попавшуюся берёзу. «Если я и правда собираюсь сделать из нее гроб, то я не успею к утру». — К черту лишний пафос. — мужчина бросает на землю тапор, прямо в свежевыкопанную в один метр под землю могилу. Что делать дальше? Как исполнить задуманное доконца? Но не успевает даже и мысли о будущих действиях пролететь, как из за церкви выходит кучка нищих. Они сильно пьяны, с порванной одеждой зимой. — Эй, сэр. У меня к вам деловое предложение. — Чего тебе малый... — отвечают ему заплетающимся от алкоголя языком. — У меня тут.. — Дин достает кошелек, — .. около тысячи баксов, не могли бы вы сделать то о чем я вас попрошу .... † † † Полночь. Луна проходит сквозь не забитые окна церкви попадая на что то блестящее снаружи. Нательный крестик с порванной веревкой. А рядом ветка березы, вся изрезанная ножами, она тлеет. От нее остался лишь пепел. Но рядом на купюре в сто баксов написано : «Это была берёза. Такая же чёрно-белая как людские стереотипы. Люди, не будьте такими жалкими. Любите “Серое дерево“ Пита Мондриана.