совершенно летние

Арсений чувствует себя Гулливером. Не в примитивном смысле разницы в росте — глупо соревноваться в этом с двенадцатилетними — больше морально, будто чужестранец, что попал в совершенно другой мир. И мир не враждебный, ни в коем случае — вокруг него дети пышут счастьем и восторгом, рассматривая разноцветные рисунки на зданиях. Знакомятся наперебой, чинно пожимают руки, будто взрослые, переглядываются, пытаясь вычислить явного лидера, спорят и шутят, а Арсений чувствует себя не в своей тарелке ещё пуще — он здесь чужой. Глупая затея родителей отправить его, без хвоста семнадцатилетнего, в летний лагерь — достались же папе на работе эти билеты. Широкоплечий, высокий, до смешного выделяется в толпе детей, даже кажется, что вожатые со скрываемым смехом посматривают на увальня, что затесался среди детей. Арсений раздражается быстро, поджигая фитиль собственных эмоций, и также быстро гаснет, подавляя злость, копит где-то под сердцем, чтобы потом за раз выплеснуть в глупой ссоре. На этот раз ссориться не хотелось — родители желают только хорошего, отправляя в лагерь, по крайней мере Арсений старается так думать. Любезная вожатая кричит группе, которую привез последний автобус, поэтому ему ничего не остается, как пройти вместе с детворой ближе к ней. В лагере он был только раз малым, чернявым и семилетним, легко находил друзей и приключения, напевая потом гимны и песни целый год. Потом что-то изменилось — гимны и песни вытеснили из памяти формулы и уравнения, а из воспоминаний осталось палящее солнце и неприятный сосед по комнате. В принципе, эти две недели Арсений планирует вычеркнуть из своей жизни, поскольку ничего хорошего среди кучи детей, что пожимают плечами на вопрос вожатых о размере одежды, не может произойти. Арсений уныло идет к свободному вожатому — парень не старше двадцати немного шире улыбается, увидев за день кого-то старше четырнадцати — и легко кивает, называя свой размер. Через мгновение ему в руки падает стандартная форма — светло-кремовые бриджи до колена, легкая, хлопчатобумажная футболка белого цвета и праздничная рубашка — белая с накрахмаленным воротничком. Его вообще удивляет, что у простого лагеря, в Богом забытом селе у моря, даже есть собственная форма. Лагерь тихий, затерянный на скалистых склонах леса, на территории разбросаны корпуса-как спичечные-коробки, ярко окрашенные в оранжевый. Их ведут к общему душу, где среди детей он ещё больше чувствует себя неудобно, но выбирать не из чего, поэтому Арсений наскоро смывает с тела километры дорог и впопыхах натягивает одежду. Ему кажется, что всё давит. Что смирительная рубашка вдруг сделалась его формой и давит так, что хочется кричать во всю грудь — смотрите, вот я и мне здесь не место! Но слова исчезают так и не родившись, стрекотом противных лягушек клокочут внутри, вяло тлеют и догорают совсем. Он едва выдерживает неторопливый медицинский осмотр, чувствует себя несвободной амёбой под предметным стеклом, перебирает пальцами, заложив руки за спиной. Полноватая медсестра улыбается и позволяет одеться, и что-то внутри обрывается вместе с громким стуком печати на его карточке. Арсений выходит из кабинета, прячется в тени, без собственных мыслей, что покинули его ещё дома, зверем смотрит на детей, что клубятся вокруг вожатых, которые едва вылавливают детей под кабинетом медсестры. Если девушка кажется счастливой, пожимая руки стайке шумных детей, то парень рядом выдается уставшим, но за детьми следит, особенно за теми, которые уже показывают характер. — Сейчас все пройдут осмотр, а потом пойдем к другим, — объявляет она, ласково улыбаясь детям. — В актовом зале мы распределим вас по отрядам и познакомим с вожатыми. Дети ещё что-то спрашивают, но Арсений не вникает в их болтовню, отводит взгляд, бессмысленно направляя его на чистую, но немного потрепанную плитку. — Привет, — раздаётся со стороны. Арсений поворачивает голову и видит того самого парня вожатого — нетипичного, с густой черноволосой бородой и лицом, что выдает его горячую кровь и национальность. — Чего томишься? — голос грубый, с властными нотками, Арсению кажется, что такой может и напугать детей. — Идём, проведу тебя к корпусу первым — он по-детски подмигивает, будто подстрекает на нечто криминальное, и кивает головой в сторону выхода. — А остальные? — колеблется Арсений, оглядываясь на его коллегу, которая сплошь отдает себя разговору с детьми и контролирует очередь в кабинет. — Подтянутся, — машет рукой и всё же тянет Арсения за собой. — Я Сергей, вообще можно Серый или Серёжа — как удобно, и на "ты", — они шагают рядом, вернее Арсений пытается подстроиться под его ритм, чтобы сильно не перегонять низкорослого вожатого. — Я — Арсений, — представляется в ответ и не успевает сказать и слова, как Серёжа перебивает. — Вот это имя, — коротко хохочет он, на ходу пожимая руку. — И как сократить? Сеня? — Нет, — бурчит Арсений и немного морщится. — Просто Арс, — поспешно добавляет, пока снова не перебили. — Хорошо, просто Арс, — добродушно отзывается Серёжа. Они выходят из корпуса, который расположен сразу у входных ворот. Идут чуть дальше, к двухэтажному дому, что обрамлен ярко-жёлтой лестницей, возле которой пышно цветут кусты гортензий. Корпус возвышается, прикрывая от солнца небольшой дворик, испещренный красочными лавками и хитросплетением многочисленных тропинок, что выделены разными цветами — разве, чтобы не блуждать. — Сейчас будет немного скучно, — снова подает голос Сергей, открывая перед ним двери к корпусу. — Типа официальная часть и всё такое, — или играет перед ним рубаху-парня, или является таковым на самом деле — Серёжа не вызывает раздражения, словно понимает, что Арс и сам не счастлив здесь быть. — Ты пойдешь к старшим — будешь там за старшего, — он сам громко смеется из собственной шутки, пока ведёт его дальше по прохладному коридору к двери, что чуть не трясется от громких разговоров за ней. — Заходи, сейчас Катя приведёт других и начнем, — он хлопает по плечу и отходит к стенке, где неторопливо переговариваются другие вожатые. Дети сидят на простых стульях, большинство сосредоточены на мультике, что крутят по телевизору — рядом лежит целая куча разноцветных дисков, а другие сидят подальше и играют то в карты, то уже обмениваются наклейками или крошечными игрушками, похожими на те, что прячут в Киндере или в кукурузных палочках. Он медленно обводит взглядом зал — ожидаемо, что никого его возраста нет, только в одном конце сидят явные подростки лет тринадцати-четырнадцати. Арс находит свободный стул и зря, что кислым лицом испугал нескольких детей. По привычке тянется в карман, но вспоминает, что оставил телефон на дне рюкзака, который сиротой лежит в той куче вещёй, они сбросили ещё в первом корпусе. Это его не радует, и все, что остается — рассматривать людей вокруг, но и это надоедает. Взгляд не фокусируется, а мысли разбредаются утерянными тропами в голове, время от времени находят дорогу в сознание, но не приносят на плечах ничего хорошего — мысли о выпускном классе, разговоры о будущем, глупые ссоры с родителями и друзей, которые на лето забывают о нём. Разве он хотел этого? Да нет, наверное. Дверь снова открывается, впуская ту шумную группу детей, приехавших с ним, и вожатую, что пытается перекричать особо шумных и рассадить их на свободные стулья. Наконец, когда худощавый мужчина выключает телевизор под недовольный стон детей, что так пристально следили за тем, как призраком Клеопатры оказывается Велма — Арс себе никогда не признается, что в совершенстве помнит этот мультик, — начинается официальная часть. — Эй, хватит вам, — мужчина приветливо улыбается детям, что явно хотели посмотреть сюжет до конца. — Нам пора начинать большое распределение! — он картинно раскрывает руки в стороны, будто стремится обнять всю свору детишек, что мгновенно поддаются его улыбке. — Вы же знаете, что магия вне Хогвартса запрещена? — понижает голос и хитро щурится так, что легкая паутинка морщин ложится на виски. — Вы же не волшебник! — недовольно раздается голос какого-то паренька. — Я нет, — беззаботно отвечает он. — Я просто Паша, типа Дамблдор в этом лагере — только бороду ещё не отрастил, — манерно поглаживает несуществующую длинную бороду и стреляет глазами туда-сюда — следит, клюют ли дети на его крючок. — Но у меня есть полномочия провести распределение, — добавляет он, а одна из вожатых подает ему немного потертую остроконечную шляпу, — мне даже Распределительную шляпу заняли на каникулы! Дети оживают, едва не подпрыгивая на стульях, Арс даже видит заинтересованность на лицах подростков постарше, что раньше не проявляли никакого интереса к тому, что происходит. Паша, как Арсению кажется, является если не директором, то точно старшим вожатым, далее рассказывает о шляпе и четырёх отрядах, в которые их сейчас распределят. Арс уже прикидывает, что делят их точно не по чертам характера — для таких апатичных как он факультета нет — а по возрасту. Детей в зале примерно пятьдесят-шестьдесят, они по одному подходят к Паше и довольно натягивают шляпу чуть ли не на всю голову, а потом бегут к вожатым, что сразу завязывают им на шеи галстуки, похожие на пионерские. И маленьким достаются красные — они точно храбрые гриффиндорцы. — Хэй, — Арс чуть не вскакивает от внезапного шепота за спиной. Он даже не заметил, как Серёжа подошел сзади. — Хочешь пройти распределение? — спрашивает, едва кивая в их сторону. — Могу предположить, что попаду в Слизерин, — бормочет Арсений, складывая руки на груди. — Ты смотри, какой сообразительный, — хмыкает Серёжа. — Короче, могу провести к вашему корпусу — вдруг не хочешь шляпу на голову. Арсений молчит — не понимает, с чего бы это Серёжа так с ним нянчился. — У тебя на лице написано, что ты приехал сюда умирать, — Серёжа одним предложением простреливает грудь. — Но вытяни максимум из этого места — здесь не мечта подростка типа тебя, но всё в твоих руках, — он предпочитает сказать ещё хоть слово, но замолкает, потому Арс в полной мере сдерживает недовольство и заставляет себя улыбнуться. — Хорошо, пойдем. Серёжа больше не пристает с разговорами, коротко рассказывает, что где находится на территории, пока они идут за вещами. Арсений был прав — четыре цветные тропы ведут к корпусам, их тропа зеленая, хотя ему нравится желтая, что будто ведет в Изумрудный город, где он мог бы попросить у волшебника возвращение домой. Изумрудного города нет, вместо него небольшой двухэтажный домик с широким крыльцом и дверью на первом этаже, лестницей на второй этаж. — Девушки на первом, парни наверху, — сообщает Серёжа. — Душ у каждого на этаже. Держи ключ — будешь за него отвечать, — на ладонь падает простенький серый ключ с брелоком или змеи, или ящерицы. — Занимай кровать, которая нравится — сейчас все твои притянутся и пойдёте на обед. Серёжа замолкает и уже хочет идти, но Арсу немного совестно, что вожатый проявил к нему достаточно внимания, поэтому хоть простое спасибо звучит из его уст. — Не за что, просто Арс, — хмыкает он и хлопает по плечу. — Меньше грузись, — Серёжа дает очевидные советы, но и такое Арсу не под силу. Арсений, всё ещё в странном трансе, сжимает ключ в руке крепче чем футболка, что до сих пор давит ему и у шеи, и на груди. Ключик легко отчисляет два оборота и впускает в комнату — простую, аккуратную, с двумя двухъярусными кроватями и одной обычной — будто специально для него вблизи окна. Возле кроватей несколько небольших тумбочек и два шкафа — больше ничего. Арсений неуклюже ложится. Кровать кажется маленькой и неудобной, длинные ноги будто не помещаются, больно впивается в икры острый деревянный край. Всё кажется тесным и маленьким, почти кукольно-причудливым для него, заблудившегося великана в стране детских мечтаний. Глупости. Потолок белый, свежо-чисто окрашен. Скучный без трещинок. За дверью уже разговоры, похоже распределения не затянулось надолго или Арс пролежал в прострации слишком долго. И день проходит в таком же состоянии. Сначала их ведут на обед — макароны кажутся невкусными кусками пресного теста, мяса он не касается, как и супа, что дымится в кастрюле прямо на столе для четырех — какие-то ребята из его отряда переговариваются, осторожно поглядывая на молчаливого соседа. Компот кислый, хлеб сухой, яблоки слишком мягкие. Всё не так. Затем они возвращаются к корпусу — оказывается сзади есть площадка, скрытая в тени деревьев, обрамленная длинной скамейкой, что в плотном кругу прячет бетонную чашу для вечернего огня. Они знакомятся между собой старым, проверенным способом, называя имя и что-то любимое на первую букву. Начинают, конечно, вожатые, и первый Илья или Макар — Арс так и не понял, как называть лучше — любит ириски. Далее Дима, который держит вожатую с “типо Пуффендуя” за руку, пока они обедают, и любит дыни — наверняка знает цену сладким, что зреют под палящим солнцем и попадают на стол сразу, а не пока дотянут спелые бока в Омск. Дима и Макар здороваются с ним, как Серёжа, по-взрослому, и хлопают по плечу — дурная привычка местных вожатых. Арс не может полностью отключиться от непутевого знакомства — как назло сидит в самом конце, а совесть, что полная до краёв комплекса отличника, не может так просто забить. Он скороговоркой говорит все предпочтения, даже немного самодовольно, что не запнулся и не забыл ничьих котиков, мармеладок и других глупостей. — Я — Арсений, — взгляд падает на пологую яблоню возле корпуса, — люблю антоновки. *** — Я — Антон. Арс еле дышит, пот неприятно течет по вискам, шее и за шиворот футболки, что уже пахнет ужасно. Густой черный чуб совсем промок и липнет ко лбу, но поправлять его не хочется — станет хуже. — Охуеть, ты стараешься, — парень перед ним высится на сантиметров десять, всё ещё держит протянутую руку, которую Арс никак не пожмет. — Сбавь обороты, иначе Ляся выжмет с тебя все соки за эти две недели, — он смеется и движется в сторону — солнце наконец скрывается за его головой так, что Арс может разглядеть лицо. Антон улыбается широко, что розовые десны немного видно, смешно выгибает светлые брови и совсем не скрывает заинтересованного взгляда. — Я Арсений, — трудно выдавливает. — Ты вожатый? — спрашивает Арс, наконец отдышавшись. — Да нет, ты что, — опять смеется, и Арсений видит как от смеха щурит зеленые глаза. — Я с тобой в одном отряде, просто приехал только что, а Макар рассказал, что тебе типа тоже шестнадцать, — он тараторит удивительно разборчиво, а в такт словам и мимика транслирует слова. — Ты первый раз? А то я тебя не помню. Я здесь уже десятый раз — Паша мой двоюродный брат, помню его ещё простым вожатым. Он вытаскивал меня из моря, когда я на спор прыгнул с пирса, — столько текста выдаётся Арсению совершенно лишним, но вежливость не позволяет перебить собеседника, хотя за его спиной последний отряд уже уходит со спортивной площадки, где проводят для всех зарядку. — Нам не пора на завтрак? — Арс игнорирует предыдущие слова, но Антон будто не обращает внимание, а схватывается, оглядываясь на хвост с почти ровного строя малышей, которых ведёт та самая Ляся или как ее там. — Да, сначала в корпус — переодеться и умыться, — кивает Антон и идет рядом — не то чтобы Арсений сильно радуется внезапной компании. — После завтрака отправимся на море, пока не такое солнце, потом немного свободного времени и обед. Арсений не понимает, зачем ему ещё раз повторяют распорядок дня. — Вообще-то потом тихий час, но Макар позволяет лазить старшим по территории — главное не встретить Диму, хотя он чаще занят Катькой, что пасёт своих малых. Антону будто запихнули в рот мешок слов, и он теперь так быстро их изо рта высыпает. — Короче, можем полазить — покажу тебе лучшие места, я лагерь знаю как свои пять, — хвастается Антон и наконец умолкает, ожидая реакции. Реакции нет — Арсений молча идёт рядом, раздраженный и потный — зачем так старался на зарядке? — Ты был в лагере прежде? — Антону вероятно неловко от такого игнора, но он упорно пытается разговорить его. — Давно и малым, — коротко отвечает уже на подходе к корпусу, где на балкончике второго этажа уже стоят ребята — ключи-то у Арса. — Чего так долго, чувак? — отзывается смелый — чернявый и коротко стриженый с высокомерным выражением лица, что немного светлеет, когда его взгляд фокусируется на Антоне. — Шаст, здоров! Я уже думал, не появишься, — он улыбается и пожимает руку, когда они поднимаются. — Здарова! — Антон вероятно хорошо знает малого, по-модному даёт пять, пока Арс быстро открывает дверь — ему даже стыдно, что все были вынуждены ждать. — Придумал себе новый псевдоним, утёнок? Арс не видит их, вытаскивая из шкафа форму и банные средства, зато хорошо слышит, как за спиной раздаётся смех — ещё вчера Эдуард (а у Арса хорошая память на имена) был здесь за главного, хотя и парней в их отряде мало — с ним и Антоном пятеро. Но миловидный Егор и спокойный Андрей вероятно и не боролись за первенство среди юношей, равно как и Арс. — Ничего я не утенок, — ворчит Эд за спиной. — Скруджи, забыл? — Не забыл. Арсений разворачивается к компании, крепко держа всё необходимое, чтобы быстро прошмыгнуть в ванную. Он скрывается за дверью, в тесной комнате, где едва влезают две душевые кабины без дверей и две раковины с высокими, ещё советскими, кранами с ушками-ручками. Арсений даже не ловит своё отражение в зеркале, быстро сбрасывает одежду и становится под теплую воду, выдыхая всё, что успело накопиться внутри, застряло словами в горле и першило. — Хэй, Арс, — раздаётся голос Антона даже сквозь шум воды. — Поспеши, наши уже пошли! Арсений с новой силой раздражается — ещё ему не указывали, что делать! Он резко выключает воду, с силой вытирает кожу до красных пятен и натягивает надоевшую форму, но перед дверью останавливается, чтобы привести дыхание в норму и снова загнать всех бесов глубже под ребра. А там они щекочут кости, заставляют вздрагивать и грызут всё сильнее, что сил нет. — Сейчас хлюпаемся в море, — уверяет Антон за дверью. — А ты будто прирос к тому душу! Он неуклюже шутит, лепится будто противная наклейка на посуде, что никакими силами не отрывается, рассказывает, что был здесь, и об Эдуарде, с которым тусовался в позапрошлом году. Арс даже не смотрит на него. Второй день прячет взгляд, когда сидят напротив в столовой; погружается глубоко в море, когда их пускают к воде; плывет дальше до буйков, чтобы хоть там зависнуть на поверхности, позволяя волнам легко качать его, пока солнце жжет бледное лицо. Крема от солнца нет, и на обеде он сидит с красным носом и скулами. Это очень смешит Антона, на которого загар ложится ровно и гладко, отбеливая брови и кудрявый чуб. — Идём, покажу тебе все крутые места, — зовёт Антон, когда Макар и Дима заводят их обратно к корпусу на тихий час на третий день пребывания. — Только вот, — он протягивает простую черную кепку с каким-то белым узором или символом, — чтобы голову не напекло. Арс случайно заглядывает в кепку, которую Антон держит, будто милостыню просит, и видит небольшой тюбик. Крема от солнца. — Я у Окс попросил — она меня от солнца спасала уже не раз, у неё такого добра навалом. Всех своих ещё вчера перемазала, — Антон выглядит немного пристыженным, будто жалеет о шутках за обедом, так что Арс находит в себе спокойствие — крем действительно облегчает жгучее чувство, будто проклятое солнце грубо ущипнуло его за нос. — Спасибо, — коротко отвечает, но дальнейшие слова Антона перебивает звонок. Арсений знает, что звонить ему могут разве родители. Вчера и позавчера они не стали его беспокоить — не хотели, неважно, но сейчас он нажимает на зеленую кнопку простого телефона, доставшегося ему после папиного пользования. — Алло, — он выходит на балкон, чтобы ребята не слышали возможной ссоры, однако сам себе обещает удержаться. — Привет, папа. Родители у него хорошие. Интеллигентная семья, едва не образцовая. Старшая сестра хорошая дочь — умница с хорошей работой и успешным мужем. И Арсений старается быть хорошим сыном — учится на отлично, не пропускает дополнительные по математике, к которым ехать на другой конец города воскресным утром, помогает по дому и не ходит по вечерам с друзьями бродить по городу. А потом они заводят разговоры о будущем, и всё идет наперекосяк. Родители считают, что живут ради него, но в их глазах Арсений просто их продолжение. Будто второй шанс, что послала судьба, будто руками сына смогут достичь того, что не удалось самостоятельно. Они пытаются привить свои привычки и взгляды на жизнь, заставляют гореть своими мечтами, перекрывают дороги для отступления, которые Арсений осторожно себе строит. Им больно от того, что не такой, каким они хотят его видеть. И чего хочет отец? Хочет просто любить сына, чтобы его просто любили. А это оказывается сложно — он надеется, что Арсений продолжит его жизнь. А с какой стати ему продолжать чужую жизнь, когда у него есть собственная? Арсений не понимает этих вопросов, не знает ответов на них и уже не ищет. Вяло борется, все больше поддается — не хочет огорчать тех, кто его любит. — Все хорошо? Что он ожидает услышать? — Да, конечно. — Мама передаёт тебе привет, просит быть осторожным на солнце. Упоминание о маме тихим теплом теплится в груди — так всегда, с ней теплые воспоминания. — Спасибо, передай ей тоже. — Не буду отвлекать, отдыхай. — Пока. Сухой разговор всегда идёт после громкой ссоры — как и сейчас. Арсений корит себя, но и дальше летит сломя голову американскими горками вниз — кричит на отца, взрывается гневом, выдавливает обидное, потому что закованный пеленой злости и разочарования. А потом вверх — стыд затапливает сердце, когда в закрытой изнутри комнате перебирает слова, что невольно взобрались наружу из темных глубин уставшего сознания. И будто не нужно было такое говорить, что не заслуживают слышать оскорбления, но и сами не слышат ничего, закрывают глаза на то, что тяжелым грузом ожиданий давят на плечи сына. Арсений уже не знает, на чьей стороне правда. — Хэй, Арс, ты закончил? — кудрявая голова Антона выныривает из-за двери. — Я не иду никуда, Антон, — качает головой Арсений, заталкивая телефон в карман подальше. — Хочешь поспать? — он выходит из комнаты, переспрашивает настойчиво, чем только раздражает. — Ничего не хочу, отстань, — обрывает Арс грубее, чем вызывает недовольство. — Чего ты? — хмурится Антон. — Я как лучше. — Лучше будет как отделаешься, — Арсений толкает его плечом и пулей летит по лестнице вниз, исчезает где-то за корпусом. — Подожди! — раздается за спиной, но Арс наоборот прибавляет ходу, бежит сквозь дворик, карабкается вверх, сквозь густые кусты и редкий лесок, окружающий всю территорию. Даже забор ему не мешает — с трудом, но перелезает и идёт дальше, вглубь леса. Бежать он не собирается, без вещей и денег это глупая идея, но хоть немного побыть в тишине страшно хочется. Особенно подальше от Антона, что, кажется, задался целью прилипнуть к нему намертво. И момент, когда земля уходит из-под ног, Арсений пропускает и оказывается в овраге. Склон крутой, а земля от недавних дождей ещё влажная, кроссовки просто соскальзывают, а рукам и нет за что ухватиться — даром, что высокий. Он оглядывается вокруг — даже корешка не торчит, чтобы схватить хоть какую-то опору, только сплошная стена земли. Силы вдруг покидают его, и всё, что клокочет внутри последние дни, криком рвется наружу, сидит в горле и режет связки, давит в висках, бьет в глазах, заливая пеленой псевдослёз. Арсений щурится сильно, чтобы не плакать, потому что это не свойственная ему роскошь. И чувствует себя до ужаса жалко, как зверь, оказался в плену. Разве что, собственной головы. — Арс! — раздается далеко голос. — Арс! Антон кричит неистово, и Арсений сжимает кулаки, кричит в ответ натужно "помоги" и имеет в виду вовсе не овраг. — Пиздец, ты себе нашел укрытие, — Арсений поднимает голову вверх, чтобы увидеть взволнованное лицо. Антон снова протягивает руку, которую Арс тогда так и не пожал, и снова улыбается. И Арсению стыдно, но он хватается за ладонь, цепляет пальцами многочисленные браслеты на руке, чувствует горячее покалывание металла его колец. Кроссовки так же соскальзывают, но Антон крепко держит, тянет за собой и хлопает по спине, когда Арс стоит на коленях, опираясь на руки. — Давай больше так не беги, — просит Антон, тяжело дыша рядом. — Прости, — раздается тихо, но слышно. Арс не поднимает головы, тупится в землю, чтобы не показывать влажные глаза, но Антон внезапно закидывает руку ему на плечи и легко притягивает к себе. — Э, забей, — медленно тянет он, обнимая одной рукой. — Я тоже был слишком приставучий. Мама рассказывала, что я в электричке малым ко всем пассажирам приставал с вопросами — пока доезжали до дачи, то всё обо всех знал, а потом ещё более разговорчивым стал, — Антон обрывает слова, осознавая, что снова заболтался, но Арс в осторожных объятиях лишь чуть смеется. — Бедная твоя мама, — всё, что говорит Арсений, отстраняясь от Антона, что так же сидит на коленях прямо на земле. — Но спасибо, что помог, — Арс осторожно заглядывает в лицо, но не видит там ни насмешки, ни жалости — просто улыбку, что светит малым солнцем на лице. — Шарю, наверное проблемы с предками? — немного боязно спрашивает Антон, но получает в ответ честный кивок. — Мои уже рукой махнули, оценки у меня не айс, но как есть. — А я отличник, поэтому ожиданий полная куча. Хочется добавить "говна", но он сдерживается. — Да предки всегда чего-то ждут, — поддакивает Антон, с пониманием кивая. — А как не дожидаются, то пилят, но знаешь, — Арс тщится взглянуть ему в глаза и на мгновение замирает, — жизнь твоя, поэтому не бойся делать то, что хочешь. Арсений кивает. Остается узнать, что он хочет. *** Теперь он слушает Антона. Его разговоры перестают быть белым фоном, шумом моря в раковине, звонким стуком приборов об фаянсовое дно тарелок, криками соседей по комнате, что на тихом часу играют в покер, а затем учат Арса тонкостям игры и сразу жалеют — оказывается, там ему равных нет. Антон действительно интересный — историй у него много, в основном веселых, в которых он не боится показаться глупым, смешным или неуклюжим. И рассказывает он по-особенному, будто раз за разом проживает события собственной жизни, приносящие ему микрочастицы счастья, которое так подходит улыбчивому лицу. Арсений сначала ловит себя на мысли, что заслушивается, а потом и сам неожиданно рассказывает. Для него в собственной жизни нет ничего удивительного, простые серые будни, школьная парта, квартира и лето у бабушки. Но Антону интересно всё — о картавой учительнице, об украденном соседском заборе и даже про кота, которого принёс со свалки. И вдруг Арсений видит сколько удивительно-простого счастья в его жизни. — Арс, Антон, уже все собрались! — зовёт Андрей на пятый день. — Дима хочет поговорить о завтрашнем концерте. — Идём! — кричит в ответ Антон, слезая со второго этажа кровати. — Что за концерт? — спрашивает Арсений, пока они спускаются. — Что-то типа соревнований между отрядами, — пожимает плечами Антон. — От отряда готовят несколько номеров — кто что умеет, а затем выбирают несколько лучших и дарят призы. За последние дни они уже оттанцевали одну дискотеку, что неожиданно ему понравилась; до самого отбоя пели песни у костра — Егор оказался прекрасным певцом, что все девушки теперь только возле него и крутились; и запланировали что-то типа квеста по территории, но в смешанных командах, чтобы помогать малым. Кроме этого — море и полно солнца, стало к нему более ласковым; форма перестала давить — под футболку теперь легко проникает теплый ветер, окутывая тело в объятиях. Их даже стали вкуснее кормить — особенно румяными и пышными булочками на полдник. Или просто рядом был Антон. — Давайте, надо думать, что можем показать, — Дима кажется здесь наиболее ответственным, особенно на фоне Макара, что переглядывается с Эдом с одинаковой шуткой про член в голове. — Пусть Егор споёт! — просит Ленка, а ее хихиканье подхватывают и другие. — Мы с Эдом вместе споём, — выдает Егор, легко толкая друга в плечо. — Хорошо, но текст ещё мне покажете, — предусмотрительно предупреждает Дима, уже раз услышав самодельный рэп Эда, но записывает их в блокнот. — Девушки, вы можете что-то станцевать, например. — Если Арсений согласится, то мы можем вдвоём! — Катя немного задирает нос и строит глазки из-под длинных ресниц. Вообще Катя приятная — неожиданно хорошо разбирается в философии Бэкона, что в свое время интересовала Арса, и выглядит старше своих четырнадцати. Она уверена в себе, поэтому без страха приглашает его на белый танец — Антон лишь толкает его вперед, а сам идёт просить руку Оксаны — той самой вожатой, что, как оказалось, работает в паре с Серёжей. — Не знаю, — Арсу немного неловко — на сцене он не выступал. — Да согласен он, — соглашается за него Антон, а Катя с благодарностью кивает. — Просто любит, чтобы его хорошо попросили, — Дима даже не слушает возражений, а просто записывает их дуэт в программу, и слушает девушек, предлагающих сыграть отрывок из какого-то фильма. Пока Андрей подключается к обсуждениям — а фильмы он любит сильно — Арс немного наклоняется к Антону, чтобы опалить горячим шепотом ухо. — Ты что придумал? Я не очень хотел танцевать! — Антон лишь тихо смеется и сам наклоняется к нему. — Ты классно танцуешь, не парься, я видел на дискаче. Арсений уговаривает себя, что это солнце вдруг напекло ему щеки, а густой кисель, выпитый на обед, заставил желудок съежиться. Именно это, а не тот факт, что Антон следил за его танцами. Он замолкает, стратегически отступая от чужого уха, ибо так и не знает, что сказать. Антон сидит как ни в чем не бывало, слушает спор Иры и Андрея — она хочет играть Любовь и голуби (Эдик со стороны шепчет, что она та ещё сучка крашеная), а он что-то голливудское. Но Арс видит, как поверхъ загорелых поцелуев солнца, что точно любит Антона, пробивается почти невидимый румянец. И странное зернышко оседает в сердце. Вместо партии в покер они разбредаются по мини-репетициям, но Антон почему-то тянется за ним и Катей в актовый зал, что Катю немного раздражает, а Арса успокаивает. Оказывается, что она занимается танцами профессионально — едва не призер по бальным танцам — потому быстро включает властные нотки в голосе и ставит им танец за несколько часов. Простенький вальс под красивую мелодию из мультика, что в прошлом году выиграл Оскар. На пятый раз прогона Арсений уже не путается в ногах и с легкостью кружит Катю в поддержках — она партнером довольна, даже Антон за зрителя ее не раздражает, стоит лишь несколько раз сказать, как она хорошо танцует. — От Ляси вам уже сто баллов, — уверяет Антон, когда Катя прощается и уходит в комнату, назначив репетицию ещё на завтра. — Если бы не ты, я бы не согласился, — пожимает плечами Арс. — У тебя круто получается — я в собственных ногах теряюсь, — небрежно шутит Антон, чтобы скрыть внезапную неловкость, но Арс уже подходит ближе, чтобы схватить его за руки. — Давай попробуем, — он заключает чужие ладони себе на талию, а свои на плечи Антона. — Ты же слышал, как Катя учила — правой вперед и левой в сторону. Антон немного колеблется, но руки с талии не убирает, а затем делает шаг, чуть не наступив на чужие кроссовки. — Не спеши, — просит Арс и смотрит вниз за ногами, что медленно рисуют квадраты. Музыки нет, но мелодия из Катиной новомодной Нокии ещё раздается в голове. Квадраты у них получаются немного корявые, но ладони Антона так пекут бока, что Арсений едва следит за ногами, а потом не выдерживает и смеётся. Антон подхватывает его смех сразу же, останавливает их странный танец и смеётся ещё сильнее, опускает голову на чужое плечо, сыплет смех Арсу за шиворот, а рук не отпускает. Ещё шаг и это будут объятия. Но они успокаиваются и отпускают друг друга. — А ты что готовишь? — наконец находит разумный вопрос Арс, когда они выходят из актового зала. — А я в школе в КВН участвую, — подхватывает Антон, опустив руки в карманы бриджей. — Покажу пару номеров с Макаром. — С Макаром? — Так я не говорил ещё? — переспрашивает Антон, заметив растерянность на чужом лице. — Мы оба из Воронежа, живем в одном доме и в школе вместе учились, а потом Макар уже в универ поступил. Мы в школе в одной команде играли, а теперь он меня в студенческую перетащил — я без документов на первокурсника как похож, — Арс сдерживает смех — Антон в который раз наклоняется, чтобы пройти сквозь слишком низкий проход. — Ты мне рассказал о зарыганой от черешен раскладушке, но о долгой дружбе с Макаром нет? — картинно негодует Арс, но смешинки в глазах выдают всю несерьезность. — Типа того. Антон не понимает, что происходит. Вроде ничего особенного, но от смешинок в чужих глазах исчезает дыхание и хочется сыпать лучшими и самыми смешными шутками — только бы Арсений улыбался так широко, смеялся так искренне и смотрел так. Просто так. И он ловит себя на мысли, что засматривается в чужие зрачки — те расширяются от солнца; смотрит на радужку — голубовато-синюю, которая запросто сливается с чистым цветом неба. Смотрит на руки, что поправляют черную густую челку волос и странные солнечные очки, что ему подходят — не то, что Антону. Смотрит и ясно видит — Арсу становится легче. Зарядка не выжимает из него все соки, а утренние подъемы не стирают сонно-раннюю улыбку. Он с большим желанием говорит с ребятами, к каждому находит ключик разговора, даже с Эдиком по-хорошему спорит о фильмах Тарантино. Арсений будто выныривает из глубокой толщины солёного моря, поэтому Антон готов из кожи лезть, тянуть своими руками как из того оврага. И танцуют они с Катей классно, жаль не нашлось подходящих костюмов, но и в летнем платье в нежный цветок и белой праздничной рубашке они выглядят красиво. И после его выступления с Макаром Арсений смеётся — значит, это было не зря. *** Антон находит его у пляжа. Пляж ограничен забором, обычно закрыт на ключ, чтобы у детей не было соблазна выбраться к морю без присмотра вожатых, поэтому Арс просто сидит у забора, сумев продвинуть худые ноги в промежутки между трубами. Антон скользит взглядом по плечам и спине, что необычно сгорбленные — сквозь футболку хорошо видно ровную строку позвонков. Он до сих пор ходит в его кепке, козырьком назад, и черные волосы точно смешно торчат спереди, но Антон уже не думает по этому поводу шутить. Арсению снова звонили из дома. После каждого разговора он врёт — небрежно пожимает плечами, лихорадочно ищет какую-нибудь тему для разговора и смеется страшным, искусственным смехом. Если смех переложить на ноты, то были бы сплошные миноры. И смешинки в глазах, что так очаровывают Антона, исчезают, так же как исчезает тихое море радужки, изменяясь серым и убогим грозовым небом. Арсений врёт, что всё хорошо и уголки губ с трудом тянут улыбку — даже мягкие ямки на щеках не проявляются. На этот раз ещё хуже — он так и не возвращается в комнату, поэтому Антон поспешно сливает свои карты, оставляя банк довольному Эду, и идёт на поиски. — Хэй, — Антон осторожно садится рядом, но ноги в промежутки не сует, просто подгибает под себя. — Ты можешь поделиться со мной. Антон не знает, что говорить. Даже не смотрит, сосредоточив взгляд на пенистых волнах, что несет ветер. За его спиной нет серьезных разговоров, но он намеренно прячет в голосе нотки сожаления, что могут обидеть, оставляя только искреннее желание помочь. — Это глупости, — долетает до ушей тихий голос. — Это ты, поэтому это не глупости, — возражает Антон и замолкает. Пальцы зарываются в горячий песок, а глаза следят за тем, как одна волна сменяет другую — то больше, то меньше — догоняются и шипят спокойным шумом. — Тебе никогда не казалось, что ты себе не принадлежишь? Голос Арсения несётся волной, накрывает и проникает глубже, оставляя темный след воды на песке. — Как это возможно? Ты — это ты. — Да. Я — это я. Хожу, дышу, читаю, смеюсь, разочаровываюсь и чувствую, а в один момент кажется, что все мои решения — чужая воля, и нет в жизни ничего, что было бы моим искренним желанием. — Ты принес кота с помойки домой, — вспоминает Антон. — Это было твое решение. — Его отнесли обратно. — Но ты попробовал, — он немного смолкает, ища смелость сказать следующее: — Я видел твой смех — он искренен. — Как ты можешь это знать наверняка? — Не знаю. Разве этому нужно объяснение? Арсений молчит — он привык искать объяснения всему, крепить крошечные ярлыки, где мелким бисером прописаны первопричины. У него под боком всегда словарь и ему плохо, когда он теряет нужные определения. — Родители решают что-то вместо тебя? — вопрос осторожный, с гладкими острыми углами. — Будто живут за меня. — Ты никогда не говорил им "нет"? — Я даже не говорил "да". В большинстве — ничего не говорил. — Они не хотят тебе ничего плохого. — Не хотят, — Антон периферическим зрением видит, как Арсений легко кивает. — Но в их хороших стремлениях ничего моего нет. — А чего ты хочешь? — будто с этого нужно было начинать. Этот вопрос сродни сложного замка, что закрывает дверь в осмысленную жизнь, а ответ — это ключ, который давно потерялся. — Серьезно, — настаивает Антон, ожидая ответа. — У тебя есть мечта? — Разве мечты не является мечтами благодаря своей невыполнимости? — Хорошо, — нетерпеливо соглашается Антон. — Тогда цель? Или желание? Возможно, ты хочешь стать кем-то? Арсению хочется сказать, что собой, но это кажется слишком высокомерным. — Родители хотят, чтобы экономистом. — Тебе это не нравится? — Они приводят кучу причин, почему это будет хорошо для меня. И мне трудно перекрыть это простыми словами, что я этого не хочу. — Но это ерунда! — Антон не выдерживает и поворачивает голову, чтобы впиться взглядом в несколько растерянного Арса. — Желание или нежелание не должно обязательно иметь причину! Ты же не можешь объяснить, почему не любишь рыбу. — Это совсем другое, — Арсений наконец сводит взгляд с моря — рядом Антон шумит и пенится сильнее. — Будто ты сам уверен в себе? Знаешь, чего хочешь и живешь без причин? Антон вдруг теряет всю уверенность — он не любит такие разговоры, но что-то внутри не даёт перевести всё в шутку. — Нет, — выдыхает наконец. — Я боюсь, переживаю и сомневаюсь много, но не живу этим. Я не знаю, как объяснить, — Антон вынуждено улыбается, перебирая слова, которые могли бы выразить его мысли хотя бы корявыми строчками. — Бояться нормально, переживать тоже — в этом нет ничего зазорного. И я не всегда знаю, чего хочу, но когда знаю, то пробую — как иначе узнать, было ли твоё желание твоим? Вопрос виснет паутинкой в воздухе, оседает хрупким плетением, шепчет в уши и внезапно заставляет Антона улыбнуться. — Не попробуешь — не попробуешь, — роняет он с улыбкой, что щурит глаза. И Арсений улыбается в ответ с несусветной глупости. — Я боюсь, — выдыхает он. — Будем бояться вместе. Арсений не успевает ничего ответить, рассматривая солнце в зеленых глазах, как чужой голос нарушает тонкий узор их разговора. — Антон, — Дима оказывается перед ними совсем неожиданно. — Ну-ка быстро к корпусу, — он кажется сердитым, поэтому Антон не решается на спор, вскакивает на ноги, а за ним Арс, которого Дима неожиданно останавливает. — А ты, Арс, подожди, — он легко касается предплечья, сдерживая. Антон немного теряется, но Арсений кивает успокаивая. — Я найду тебя потом, — обещает, чтобы Антон мог спокойно уйти. Дима провожает взглядом высокую фигуру воспитанника и снова возвращается к Арсу. — Я почти уверен, что тебя волнует, — Дима отпускает его руку, сразу пряча в карман. — Я чувствовал нечто подобное, когда мне было шестнадцать — ожидание родителей, друзей, даже в школе мне не переставали напоминать. Я прав? — Арс не находит слов, поэтому просто кивает, рассматривая обманчиво-спокойное лицо Димы. — Но ты не обязан оправдывать чужих ожиданий, даже родителей. — Они хотят лучшего. — Так же как и ты. Не думай об их любви, как о бремени — если они искренне желают тебе лучшего, то не нужно из кожи вон лезть, чтобы что-то им доказать. Они примут любую дорогу, которую ты выберешь для себя. — А если нет? Если они разочаруются во мне? — Главное, чтобы ты не разочаровался в себе, а несогласие с твоими решениями не означает, что они перестанут тебя любить. — И ты пошел против желания своих родителей? Арсений читал о таком в книгах, видел фильмы, где люди идут наперекор не только людям — самой судьбе! И не видел ещё таких людей в жизни. — Нет. Простой ответ бьёт под сердце. К чему тогда эти разговоры? — Я пошел по дороге, которую они выбрали для меня, и остался ею доволен — мне нравится медицина, я ещё не жалел, что согласился ... — Погоди, — немного грубо обрывает Арсений. — К чему тогда твои предыдущие слова? — К тому, что у тебя есть выбор — пойти их путем или собственным, и ты никогда не будешь знать как лучше, пока не попробуешь, — Дима улыбается, уже почти привычно хлопает по плечу и уходит. Мир не изменился — море так же толкает на берег волны, влекущие за собой песчинки в море. Ветер так же окутывает тело, несет на плечах соленый запах и свистит в ушах. Солнце так же лучами красит загар, нежно касается лица. Ничего не изменилось, но Арсений дышит глубже. *** Арсений не перестает бояться будущего. Он так же переживает, думает и сомневается, но это не грызет его до апатичного состояния — оно где-то далеко, в мареве неизведанного, а сейчас он здесь: прыгает с пирса глубоко ночью, обуреваемый Антоном и Эдом, что выпросили ключ от пляжа у Макара; в сотый раз поёт в тесном кругу отряда, что помнит белые обои, как бы эта песня не раздражала Катю; с упорством готовит для малых представление — неожиданная идея, что садится глубоко в душу, и радуется, когда видит искреннюю заинтересованность в их глазах. Две недели жизни оказываются полны простого и понятного счастья мелочей. И Антона, что западает в душу и теснит страхи, которые селятся там коммунами. Он касается ожогами, смотрит надеждами, говорит серебряными мечтами и молчит золотом. И Арсений не ищет первопричин этому счастью. — Так, быстро отдал мне пасту, — требует Дима. Последняя ночь, что гордо именуется королевской, всегда полна событий — и дискотека, и общие фото на память на единственный фотоаппарат Паши, который обещает завтра же утром съездить в город и напечатать с десяток, чтобы раздать всем желающим. Арсений хочет увезти за собой фото отряда домой — только одна попытка делает это фото настоящим и живым, где кто-то хлопает, кто-то открывает рот на полуслове, кто-то в профиль, а кто-то с рожками. И фото с Антоном также — родня с Пашей даёт свои преимущества, и они фотографируются вдвоём, за корпусом под антоновкой, что упала ему в глаза ещё в первый день. Антон лихо закидывает руку ему на плечо, прижимает к себе, обжигая кожу. Арсений держит ладонь на его боку, под рёбрами, и чувствует каждый глубокий вздох. — Ну, Дим, а как я зубы утром буду чистить? — клянчит Эд, но Дима устойчив как кремень, протягивает ладонь, в которую послушно падает почти пустой тюбик зубной пасты. — Если бы ты хотел, то помнил бы, что чистить нужно и вечером, — ребята смеются с мрачного Эдика, что потерял последний шанс обмазать девушек ночью пастой. — Через полчаса начнём, поэтому можете уже одеваться, — Дима напоминает о дискотеке и исчезает за дверью. — Вы как хотите, а я пойду у малышни найду пасту, — Эд горит собственными идеями упорно, а если речь идёт о каких-то пакостях, то Егор подключается сразу. Ребята идут из комнаты вслед за Димой, оставляя Антона и Арсения одних — Андрей уже неделю ходит вокруг Ксении и в последнюю ночь точно не собирается оставлять ее одну. — Не верю, что две недели уже прошли, — Антон натягивает футболку, намеренно игнорируя праздничную рубашку, что маловата ему. — Тоже, — выдыхает Арсений. Две недели, не изменили его жизнь кардинально — просто сделали её немного легче. — Я тут подумал, — Антон немного выдерживает паузу, не знает как начать, но бодрящая улыбка Арса сама рвёт слова изнутри. — У нас есть целый год, чтобы определиться, кем мы хотим стать. Плюс мы сможем переписываться в сетях, звонить друг другу и не теряться, — Антон необычно смущается, но взгляда не отрывает, спешно облизывает губы и продолжает: — Может, попробуем поступить в Москву или Питер? Арсений напрочь забывает, как дышать. — Погоди, — Арс закрывает глаза на мгновение, чтобы согнать сон, но это всё это на самом деле. — А как же Макар и команда? И твои родители? И поступить туда невероятно трудно! — Не переживай — это ведь не завтра, — Антон дёргается в желании сжать Арса в объятиях, но держит себя в руках. — Ребята следующем году выпускаются — не знать, что будет с командой вообще, а родители согласятся отпустить — в Москву не так и далеко, — пожимает плечами Антон, перечисляя то, что уже обдумал заранее. — А тебе Москва или Питер под силу — с твоей-то головой, — короткий смех рвётся с губ, которые сразу облизывает язык. — Не отвечай мне сейчас — просто знай, что я протянул руку, за которую ты можешь ухватиться когда-либо. Антон так и не получает ни согласия, ни возражения, только короткое прикосновение чужих губ — прикосновение щиплет губы весь вечер; заставляет пальцы незаметно касаться чужого запястья; заглядывать в зрачки, которые расширяются от искусственного света красочных гирлянд. Антон не спит всю ночь, украдкой рассматривает чужое лицо, а утром полусонно подписывает фотографию, где только он и Арсений: Антон, август 200_ год