Цвет папоротника

— Глядите, батенька Водяной! Глупый человек из-под соломенной крыши! — Поди Блуд ему все дороги переплел в чаще, старый дед. — Я не терплю соломенных вовсе! Топлю их дух в пуще воды, абы перестали топтать тропинки к нам! — Оставь, Русалю, пускай идёт. Может, и найдёт дорогу сам, только бы ещё кого не встретил. — Добрый вы, батенька! Перезвон смеха заставляет Антона осечься. Вечер понемногу уступает ночи, укатывая солнце за собой, рассыпая последние лучи, что щекочут светом уставшее лицо. Антон выходит к поляне на тихий плеск воды — среди соснового леса, что вглубь чащи тянет тропинки, поляна с ивой и озером. Ива тянется к воде, рассматривая собственные серьги, виснет на краю, где поляна превращается в заросли крепкого камыша, еще целого, с плотными коричневыми шапками. И озеро мирно молчит, держа на плаву зеленый ковер ряски, и только в тонком ручье убегает куда-то в лес. Антон стоит на берегу — местность незнакомая, совершенно дикая, но не угрюмая, а полна нежно-невообразимой красоты, что бережно баюкает сосновая роща, укрывая от мира. Редкие птицы долетают сюда, а потому вокруг невинная песня ветра, что тонкими струнами зеленых веток шепчет натужно. Антон не боится леса, а в деревне ходит молва, что в чаще блуждает Блуд, путая дорожки прохожим; в ручье крохотные потерчата — утопленные дети — хватают прохожих за ноги, пока Водяной не разгонит по норам. А где-то и русалки, что песней завлекают душу, и их земные сестры и братья мавки, за которыми охотится Чугайстр, пускаясь в пляс с путниками, что высоко в горах жгут костры. Антон слышал — дедушка на старости утопал в рассказах, пыхтел самодельной трубкой, а дымом рисовал горы, с которых всю юность не слезал. В его рассказах и танцы с Чугайстром, и песни тех мавок, и погони за Блудом, чтобы собрать его следы на заснеженном поле. Антон вырос в этих историях, в расписной колыбельке под снопом трав, в полотняной рубашке под гнетом теплых маминых рук, в соломенной хате под широким полотном из звёзд, которых почти касаются макушки высоких сосен. И Антон заплутал — точно Блуд — а на дорожку и не успел присесть, хотя мама просила. Юный и порывистый, ведомый таинством леса, Антон пустился далеко в чащу и затерялся, со страхом провожая последние лучи солнца. От долгой дороги ноги гудят, а жажда тянет к озеру напиться. Он становится на колени, крепко хватаясь одной рукой за камыш, подергав для убедительности — не сорвется, а вторую тянет к воде, чтобы ладонью зачерпнуть. — Не стоит, — Антон едва не теряет равновесие, испугавшись голоса позади. Парень оборачивается, но за спиной только темнота чащи. Глаза тяжело привыкают к сумраку, но никого нет — он один посреди поляны. Антон выдыхает, убеждая, что нечистая сила дурманит разум, снова тянется к воде. В легком беспокойстве глади едва видит себя и раз! Цепкая рука, увенчанная серебром и зелеными путами водорослей, обхватывает запястье и тянет силой к себе. Антон оказывается в озере, вода давит цельной стеной, а чужая рука уже обхватывает торс, утягивая на самое дно. Он брыкается, машет ногами, пытаясь вырваться, но только гладкая чешуя ощущается кожей, и светлые волосы мельтешат перед глазами. Воздух вырывается из груди плотным потоком пузырей, а сознание неведомо заставляет вдохнуть. Антон уже готов умереть, но вместо воды вдыхает воздух. Он открывает глаза — над ним звёздное небо и кромешная тьма, а рядом плеск воды и недовольное шипение. — Не глупи, сестра, не бери на душу ещё одного, — Антон дышит тяжело, голоса размывает собственное сердце, отдаваясь гулом в ушах. — А тебе то что? — тот самый перезвон смеха, что привел его на поляну. — Братец, ты слишком добр к этим соломенным! Антон понимает, что это русалка, пыталась утащить его за собой, её хвост он ощущал в воде и её голос слышит так близко — не столь сладкий, как говорят. — Идем, — спаситель тянет его за руку, побуждая встать. — Скорее, пока Блуд не попутал дорожки! Он еще не приходит в себя после неудачного покушения, рубашка мокрым грузом тяготит плечи, а босые ноги щекочет молодая трава, но он бежит как никогда. С каждым шагом сила расцветает в груди, а он, ведомый чем-то дико-дивным, бежит вслед за спасителем. Темнота ночи прячет чужое лицо, но легкий свет звезд и луны позволяет захватывать детали в суматохе бега. Чужие волосы щекочут руку, которую крепко держит ладонь — бледная, юношеская, с тонкой и прохладной кожей, будто окунул ладони в нежность ручья. Волосы длинные, в свете ночи кажутся черными, как у мольфара, что в прошлом году проходил мимо села, а потом переливаются новым цветом — темно-зеленым. То тут, то там, в прядях, в тонких косах виднеются стебли цветов, задиристо подмигивая белыми и синими лепестками. Спаситель не оборачивается, бежит, не сбавляет ходу, ловко петляет между деревьями и крепко держит. Антон хочет думать, что это сознание так приукрашивает смерть — душа возносится вверх именно так, бежит за спасением куда-то в лес, но чистый смех искрится вокруг. Спаситель смеётся, громко, будто не боится ничего в лесу, оповещая всех, кто посмеет стать на их пути. И Антону хочется смеяться в ответ, потому что никто больше на свете так не умеет. Внезапно смех исчезает. Спаситель останавливается, а Антона за раз покидают все силы — грудь снова давит нехватка воздуха, ноги не держат и он падает на землю, упираясь ладонями. Антон приподнимает голову — свет близлежащего дома слепит, но он безумно рад видеть кособокую хату на краю села. Антон резко оборачивается, и свет чужого дома позволяет рассмотреть спасителя. Он был прав — юноша. Возвышается над ним, заинтересованно рассматривая в ответ глазами, что в тусклом освещении кажутся синими, но незнакомец моргает — и глаза уже зеленые, под цвет волос, что пышной копной уходят за плечи, прячут тонкие листья и лепестки. Рука, крепко державшая доселе, заправляет прядь за ухо, и Антон внезапно любуется тонкими пальцами. Они украшены кольцами, они переходят в бледную ладонь и запястье, они испещрены линиями и рисунками. Антон смотрит на лицо — столь прекрасное, что любая девка позавидует — белоснежно-нежное, будто умелый мастер высек из благородного дерева, оставив несколько точек круглых родинок. Родинки из щеки падают на шею, стекают за шиворот рубахи плечи наверняка укрывая целую спину. — Иди, и больше не заходи так далеко, — шепчет удивительным голосом, а губы едва торкает улыбка. — Погоди, — резво поднимается Антон, выставляя ладони вперед, дабы не спугнуть. — Кто ты? Как тебя зовут? — незнакомец снова смеётся и оказывается за спиной. — Нет у нас имён человеческих, — опаляют ухо чужие слова. — Мавка я, и всё. — Как нет? — выворачивает шею Антон, пытаясь угнаться за мавкой, что прытко вьется вокруг, щекочет бока и смеётся, смеётся. — А как мне тебя называть? — А как ты хочешь? — он останавливается прямо перед лицом и заглядывает в глаза. — Арсений, — выдыхает Антон. — Так звали того пана, что пожаловал к нам давным-давно. Он был статен и красив, но ты... — тараторит Антон и запинается, чувствуя, как смущение жжет уши и щеки. — Аль красив я тебе? — лукаво шепчет Арсений. — Разве я знаю? — неловко отвечает Антон. — А кто знает? — совершенно искренне вопрошает, делает шаг назад, пряча лицо в тень дерева. — Странные вы, люди, себя совсем не слышите. Так бывай здоров! — бросает он и скрывается в чаще, а вслед ему оклик без ответа. Антон дышит тяжело, усталость снова напоминает о себе, и ноги едва ведут к дому, что еще горит светом внутри — мама заждалась, погрязла в переживаниях, водрузив хлипкий фонарь на ворота. Сил хватает, чтобы перебраться в чистое и успокоить матушку, что жив и здоров. Спит Антон крепко, а снится ему смех и лукавые глаза. Антон никому не говорит, что случилось, даже маме, просто отнекивается и уповает на Бога, который в страшную ночь помог найти путь домой. Майя хлопочет вокруг сына, целует в лоб и щёки, причитая, что родился в рубашке — а как иначе. Антону жутко стыдно, что позволил собственной глупости увести себя далеко в чащу, угрожая оставить старую матушку совершенно одну. — Невестку бы в дом, — вздыхает мама. — Аль никакая тебе к душе не ложится? — Нет, мама. В душе уже нет места, там чужой смех поселился с нежным касанием ладони и лукавым взглядом. Мама понимающе машет головой, а к вечеру в доме гости — ребята зовут его на вечорку у реки, что на другом конце села. Он нехотя соглашается, но Илья поёт красиво, а за гулким басом подхватывают девушки высоким щебетом, и всё село радуется песне. Илья залихватски подхватывает Оксану поперек талии — та смеётся, но совсем не так в душе Антона, стучит кулачками по могучим плечам, а потом успокаивается, укладываясь в чужих руках. Парни, ведомые Ильей, хватают девчат в объятия, пока Дима достаёт из торбы резную дудку, чтобы пустить в пляс вечорку. Ввысь стремится песня, и Антон поддается веселью, держит за руки то Катюшу, то Наденьку, бежит и кружится в хороводе, и поёт со всеми знакомые куплеты. Он выпадает из строя, надеясь чуть отдышаться, на берегу танцуют самые стойкие, пары уже давно почтительно прохаживаются вдоль берега, а к Диме из деревни доходит скрипач, чтобы с новой силой заиграть. Антон уже не рвется в пляс, спокойно рассматривает, как трепещут белоснежные юбки девушек, как их руки прячутся под цветастыми фартуками, как звенит россыпь ярко-красных бус. Оксанка всё пуще кружится с Ильей — на Купала точно будут прыгать вместе, а Антон за друга рад. Его же сердце внезапно украл Арсений, что больше в чаще ему не встречался. — Антон, идём танцевать, — щебечет Ирина, увенчана хитро сплетенной косой с красной лентой. — Моя любимая мелодия! — хватает за руку как-то грубо, и Антону вдруг хочется убежать. — Прости, я устал, — кланяется он, выпутываясь из крепкой хватки, но Ира настойчива — единственная дочь богатых родителей, что владеют половиной овец из всей отары. — От чего же? — сладко вопрошает и вьется рядом — совсем не так как в душе Антона. — Не мила я тебе? — она любовно оглаживает самые красивые корали, ведет рукой по предплечью в искусно расшитой рубашке и глядит из-под ресниц. И не мила ведь. Антон не отвечает, бредёт домой, а грудь сжимает знакомое ощущение. Рано утром Антон гонит отару на пастбище — настала его очередь на пару с Ильей, что никак не умолкает разговорами об Оксане. Овец около пятидесяти, а потому парни разделяются на хребте — Илья спускается к воде, а Антон гонит выше, к опушке леса. Устроившись на поваленной ветром ветхой сосне, Антон бдит овечек, что смирно пасутся, и понемногу дремлет, пока солнце не будит ласковым теплом. — Пастух из тебя никудышный, — это не солнце тепло оглаживает щеку. Перед глазами лукавый взор, и снова легкий смех. Арсений сидит, подперев голову рукой, искрится в солнечном свете, полностью осязаем. Антон даже не дышит несколько секунд, боясь, что сон исчезает, унося и дивный облик, но мавка улыбается и глядит так открыто. Глаза переливаются то зеленым, то синим, кутаются в густые ресницы, что будто выкрашены зеленой краской. — Ты потерял овцу, — сообщает он и машет головой. — Я нашел, привел тебе. — Спасибо, — выдыхает Антон, а потом будто взрывается. — Я так рад тебя видеть снова! Всё думал о тебе, пытался найти то озеро в чаще, но тебя будто и не было, — тараторит Антон, расцветая ответной улыбкой. — Думал, приснилось или другое чудо, но ты тут, — он не знает, что еще сказать, а потому тянет еще одно “спасибо”. — Пожалуйста, — пожимает плечами Арсений, а рукой касается волос, что сегодня собраны в небрежную косу — а в ней стая ромашек стеснительно прячется. — Я видел ваши танцы, — внезапно говорит, путая пряди в тонких пальцах. — Ты красиво танцуешь. — Ты видел? — это воодушевляет Антона, что от нетерпения подаётся вперед. — Почему не вышел? — Я никогда не говорил с людьми, — машет головой Арсений. — Нам нельзя лезть в ваши дела, — он говорит это с тонкой грустью, что Антон не сомневается ни на секунду. — Давай руку, — подрывается юноша, тянет и принимает ладонь. — Музыки нет, но мы можем петь! Ты просто доверься! Антон начинает одну из любимейших — ту, что про любовь — и кружит Арсения в танце. Он никогда так не пел, ведь никогда так не хотелось. И пусть голос срывается от танца, Антон не умолкает, крепко держит за руки, а потом предплечья. Арсений в его руках столь ведомый, предугадывает каждое движение, аккомпанирует смехом и позволяет вести в танце. И пахнет неведомым запахом — полем с буйством цветов, душистой сосновой рощей и смолой, жаром и теплом солнца. Они путаются в ногах, падают на спину, все еще держась за руки и хохочут так сильно, что сотрясают смехом вечный лес. Арсений ведет его и отару вглубь, где трава зеленее, ручей одной из многочисленных веток впадает в небольшой овраг, и полуденного солнца чуть меньше. Антон слушает диковинные рассказы о жизни мавок, пакостях противных русалок, страшных Чугайстрах, что норовят поймать нерасторопных мавок и сжечь на ближайшем костре. О многом, что успел увидеть, и чего никогда не знал — спрашивает и получает ответы, Антон с радостью делится всем, что знает. И легко срывает полевые цветы, хочет “зацветить” Арсения полностью. С позволения расплетает косу, чтобы плести по-особому, попеременно вплетая новые и новые стебли. Над лесом уже опускается вечер. Антону пора вести отару домой, но он с упоением слушает о перелеснике, что огненным хвостом чертит на небе след, а затем залетает к одиноким вдовам в дом через дымоход. — Тебе пора домой, — прерывает рассказ Арсений, лежа рядом запредельно близко. — Овцы засыпают, — Антон не отвечает, молча поднимается и кивает. Они бредут в сумраке вниз по склону, подгоняя сонных овечек, легко касаются пальцами, ловя усмешки каждый раз. — Завтра ночь Купала, — внезапно начинает Антон. — Ты... Не знаю, есть ли в лесу праздники, — осекается он, неловко касаясь светлой челки. — Нет, — легко отвечает Арсений, — но я видел, как вы празднуете. Девушки плетут венки, которые потом речные мавки утаскивают под воду, — Антон удивленно хмыкает — а ведь девушки так расстраиваются, когда такое случается. — И через костер прыгаете, что Чугайстр аж бежит через лес к вам — он любит людей и танцы, и для вас не опасен, — продолжает мавка, но снова в голосе грусть. — А ты будешь завтра? — с надеждой спрашивает Антон, но Арсений не отвечает. Овцы вброд перешли мелкий ручей, за поворотом уже улица, а потому Арсений останавливается — дальше ему нельзя. — Прошу, давай встретимся в лесу у реки, — предлагает Антон. — Будем искать цвет папоротника, — не унимается он, и Арсений легко кивает. — Я приду. Следующим вечером у реки собирается почти все село. И в центре костер — полыхает высоко, резво трещит и подмигивает искрами, подстрекает молодых помериться силами. Илья с Оксанкой прыгают первыми — высоко, что огонь едва лижет пятки, и даже пышный венок из васильков и макового цвета не слетает с головы — не даром Илья упрямо грёб к середине реки, чтобы поймать именно её плетение. За ними следом Дима с Катей и другие ребята — кто один, кто с парой, прыгают и сразу в пляс. К привычной дудке уже ложится скрипка, перезвон бус и коралей, смех и крик, а в плотном кругу танца не счесть людей. Антон стоит чуть поодаль — бдит лес, чтобы не упустить Арсения, но рядом вьется Ира, что пышным венком выделяется из девичьего ряда — там и мак, и ветка хмеля, что любовно обвивает огненно-дикие бархатцы, и синие васильки, что так напоминают чужие глаза. Ира настойчиво щебечет о гаданиях, хвастается венком, что плыл дальше всех, ластится ближе и тянет к костру — прыгнуть. Антон не соглашается — незачем ему портить Ире праздник, ведь он точно знает, что её руку отпустит. Вдруг, из леса поднимается легкий ветер. Он звенит и шепчет, как тогда, ударяет в лицо прохладой и запахом — поля, рощи и смолы, жара и тепла солнца. Арсений выбегает из леса, пышущий счастьем, увенчанный цветами, что старательно собирал целый день, укрытый перламутровой дымкой, для отвода чужих глаз. И смеётся, смеётся, хватает за руку прямо на ходу, тянет их к костру. Антону на миг перехватывает дыхание, а затем он крепче стискивает ладонь и прыгает следом, не разрывая рук. Антон приземляется прямо в объятия, обхватывает руками дико-диковинное существо, что в который раз спасло ему жизнь, и зарывает нос в буйство цветов на венке, чувствует тепло на шее и руки на спине. А вокруг них пускается в пляс хоровод.