будь мне кем-то

Арсений рассматривает карту метро, что похожа на нервную систему города со всеми станциями-ганглиями, ветками-аксонами, людьми-сигналами, их контактами-синапсами. Его путь длиной в целую ветку. Отсчитанный до последней секунды, длится ровно сорок три минуты, тянется от одного конца города к другому через восемнадцать станций. Арсений всегда едет в последнем вагоне, занимая место в левом углу, где нет сидений, но есть окно, что позволяет видеть мелькание огней в бесконечных потоках тоннелей. Он знает их на память, разве что не даёт имена, но близок к этому безумству, ведь этот путь он проделывает пять дней в неделю уже третий учебный год. Квартира дальних родственников манит бесплатностью, а метро давно перестало быть утренней и вечерней тягостью на пути в университет. Арсений любит эти неприкосновенные, стабильные сорок три минуты жизни, что заполнены музыкой, огнями и попутчиками, которые сменяют друг друга в нескладном потоке. Несколько постоянных уже кажутся родными. Арсений замечает крохотные изменения в их жизни, подмечает новые вещи, старые проблемы, что отражаются на их лицах изгибами, оскоминами и морщинами — попросту думают, что никто не обратит внимания. Что в невероятно быстром темпе жизни, когда окружающие становятся просто серыми пятнами рабочих костюмов и кожаных портфелей или редкими оттенками яркости, кто-то обратит внимание на пустой взгляд, обращенный на рекламный баннер. На рекламных проспектах сплошь обман — улыбки, натянутые курсором фотошопа; гладкая кожа, смазанная ретушью; блики счастья в глазах, старательно подрисованные уставшим редактором, что забыл, когда видел такие глаза в действительности. Арсений не любит это обилие рекламы — она поглощает реальность, отрицая неидеальность; придумывает глупые лозунги, копает неглубоко, чтобы не утруждать размышлениями потенциального покупателя. Поэтому Арсений рассматривает темные стены тоннелей, считает огни, следит за толстыми волокнами кабелей, ставит в заметках на телефоне галочку, если повезет увидеть рабочего прямо внутри тоннеля у аварийных выходов. Три галочки за все года. Когда плейлист надоедает, он слушает стук вагона, грудной голос диктора, музыку из наушников пассажира рядом, звуки станций — а у каждой своя песня. Станция, что выходит на вокзал, играет перезвоном колёсиков чемоданов и потерянными голосами приезжих. Та, что ближе к центру, разит смехом шумных компаний, а те, что к окраине — криком детей, телефонными разговорами и редкими попрошайками. Любимая станция выходит на театр и консерваторию — тут нередко студенты скрипкой подыгрывают гулу составов. Эскалатор медленно тянет неровную шеренгу вверх — ровно минута двадцать дома и две минуты десять на университете. И люди смешные, придерживаются негласного правила стоять максимально правее; провожают взглядами вереницу людей, что тянутся в противоположную сторону; дышат в затылок друг другу, постукивая ногой на старте рвануть к выходу или вагону. Только бы успеть за чем-то или зачем-то — маленькая деталь меняет смысл, но, проговаривая это в голове, Арсений не видит разницы. До квартиры четыре минуты тридцать секунд ровной прямой дороги, минута витой лестницы на третий этаж, секунды двух оборотов ключа в замочной скважине. До сна только короткий ужин, быстрый душ, домашние задания и сёрфинг в телефоне. Иногда встречи, расставания и поцелуи — каждая вещь по градации реже и реже, что поцелуи спокойно помещаются на пальцах одной руки. Жизнь не теряет смысл при этом, не концентрируется в чужих руках, не проявляется стаей родинок, просто белеет чистой кожей. Арсений не ищет половинку, ведь тогда его будет полтора. Даже не думает, считая это скорее статистической ошибкой, чем закономерностью, пусть в кругу его знакомых Серёжа и ходит увенчанный родинками на предплечьях. Ему не идёт родинка над губой, но идёт улыбка, когда он смотрит на Машу. Захарьину также шла улыбка, обращенная Арсению, но еще больше идёт улыбка сейчас, когда он смотрит на девушку, что целует его на общих фото прямо в нежную родинку на щеке. Его “попробуем” все ещё теплится в душе, а сорок три минуты от университета к квартире теперь длиннее вечности без Антона, что осторожно уже не касается бедра бедром, так как стоит запредельно близко; уже не шепчет имена, что кажутся ему подходящими для незнакомцев, и не сжимает ладонь, когда едет позади на эскалаторе. Арсений один уже два месяца и рад, что едет до конечной станции — предупреждение диктора и мрачный служащий метро не дают ему забыться и проехать нужную остановку. Антон теперь по-настоящему счастлив, а значит Арсений счастлив тоже. Они остались друзьями, это оговаривалось заранее, когда на первом курсе неловкий поцелуй в курилке стал вопросом между ними. Их “попробовать” тянулось долго, патокой растекалось лёгкими поцелуями, бережными касаниями, долгими разговорами, уютным молчанием, сбивчивым шипением, резкими царапинами, глубокими вздохами, редкими стонами, нередким смехом, жаром кожи. И закончилось россыпью родинок на руке Антона, неловким разговором, подпиской в Инстаграме на счастливо-милую Оксану и обещанием остаться друзьями. Арсений лайкает фото, где он целует её родинку, а горит собственная щека. Он свыкся с этим быстро. Зачем держать кого-то рядом насильно? Пытаться быть центром чужой жизни, тяготить чувствами, тянуть за собой в пучину привычности? Это кажется бессмысленным, поэтому Арсений уступает борьбу, проигрывая неровному узору родинок на руке Антона. Серёжа считает это знаком для скептицизма Арсения, разбивает теорию вероятности в хлам, зачёркивает столбик, где Арсений делит единицу на несколько миллионов, визуализируя насколько малы его шансы. Серёжа чувствует вину за то, что поймал удачу за хвост, укрывшись родинками посреди дешевого паба, где они отмечали день рождения. Чувствует вину, что уходит рано, приходит реже, улыбается шире, но Арсений искусно маскирует эмоции, смеется почти натурально и лайкает фотки, потому что счастлив за них. Короткий ужин проваливается в пустой желудок. Среда отсчитывает последние часы, и вместо клуба или бара Арсений входит в душевую кабинку. Короткий душ, что пахнет “брутальной свежестью” как гласит этикетка геля, и Арсений стоит перед зеркалом над раковиной, водит щёткой по ряду зубов, морщится от вкуса пасты, которую жадность требует закончить, а потом купить что-то более приятное. Паста утекает за потоком воды, Арсений поднимает голову, мажет взглядом по мешкам под глазами и цепляется за единственную точку. Коричневая и крохотная, она портит идеальную белизну кожи, становится мишенью его взгляда, робко прячется под ямкой между ключицами. Арсений касается её подушечкой узловатого пальца, трёт сначала легко, потом сильнее и сильнее, растирая кожу красным следом. Но точка неизменна, горит и кажется всё больше. Арсений не верит, осматривает все тело в поисках других следов, но не находит, а запросы в гугле выдают ворох историй о внушительных расстояниях. Чем дальше человек, тем меньше родинок — даже сантиметры бетона, железа и других преград растворяют внезапные точки на теле. Арсений засыпает, касаясь ладонью одинокой родинки. Утром едет в метро, вглядываясь в поток людей, ищет среди лиц такое же — взволнованное, взбудораженное, одухотворенное, будто эта родинка стала его Полярной звездой в пустыне. Люди всё также пусты, безлики и равнодушны к нему, в своих жизнях и мыслях, обесценивают его маленькое счастье. Статистическая ошибка уже кажется грубым обзывательством, один на несколько миллионов делится с ошибками, а Арсений верит, что это станет его спасением. В университете он идёт вчерашними маршрутами, по возможности задирает рукава футболки, выискивает новые родинки, но не находит. Едет домой и дома видит вторую — симметричную до невозможности, что хочется соединить линейкой две точки в отрезок, что будет параллелен ключице. Проходит месяц, родинок уже двадцать три. Арсений в заметках перечисляет людей, что едут с ним в одном вагоне именно вечером в пять сорок четыре — в другое время родинки не появляются. Бродит по вагону, подходит ближе, не хочет выходить, забывает об огнях, удаляет заметки с количеством работников в тоннеле. Забывает о себе, теряет половину, ищет вторую. — Арс, ты похож на маньяка. Серёжа беспокоится, почти с недовольством глядит на самую свежую родинку, что украшает щеку и тянется таким же ровным роем по шее. — Ты убеждал меня, что я встречу своего человека. — Ты уже встретил, но я имею в виду другое. Ты словно хочешь забыться в этом человеке. Хочешь заменить Антона. — Я не хочу и не смогу его заменить. Просто хочу быть таким же счастливым, как ты или Антон. Его упрекают в желании быть счастливым — вспышка раздражения взрывается внутри, но быстро гаснет от обеспокоенного взгляда Серёжи. — Просто постарайся не попасться в обман ожиданий. Обман настигает осознанием при внезапной встрече — прямо как пишет книжка “Как встретить родственную душу и не ошибиться” он встречает его на небольшом квартирнике с бутылкой пива наперевес. Арсений смотрит на парня напротив себя, чувствует, как горят родинки, что уже вовсю укрывают спину и руки, и не верит. — Антон. Его имя бьет иронией под дых, отрезвляет полностью, сбивает дыхание, и только странная фамилия Шастун спасает положение. — Арсений. Собственное имя кажется чужим, потусторонним звуком, но Шастун улыбается, укладывает его в собственные уста и тянет легче и мягче. Балкон кажется комнатой следователя, случайная встреча — очной ставкой, а раздрай в душе странным явлением. Где обещанный покой, где ощущение полёта, где бабочки в животе, дикое желание, влюблённость и прочие витиеватые пункты из книги? Ничего нет, только дым от сигарет Шастуна щекочет неприятно ноздри — Арсений бросил курить сразу же после расставания. Он рассматривает чужака, которого уготовала ему судьба — высокий и худой, девушки таких именуют “симпатичными”. Шастун стряхивает пепел, смотрит вниз на крохотные машинки, что рассекают по улицам ночного города, и спрашивает: — У тебя есть глупые желания? — Например? — Ну, разжевать за раз целую упаковку жвачки. Или съесть целый торт за раз ложкой. Кататься на велосипеде ночью посреди проспекта. — Это опасно. Причем, все три желания. — Скучный. Шастун смеётся. Они едут в метро, где Шастун показывает своё любимое место — предпоследний вагон, самый правый угол, а Арсений вымученно улыбается — всего-то за стенкой. Шастун спрашивает об огнях — замечал ли Арсений, что их всегда непарное количество? Рассказывает, что всегда накидывает двадцать рублей любимому скрипачу, что искусно пилит куклу колдуна, видит молчание и делится наушником, чтобы доехать шесть станций под кладбище самолетов, пластинки и какую-то девушку, что восторгается девушками в рубашках с пуговицами. Квартира Шастуна сентиментальна, хранит воспоминания в деревянных рамках, в хрупком фарфоре статуэток, в потертых и выцветших плакатах. Даже в домашней футболке, что немного мала, но точно любима. Шастун кажется именно таким. — Почему, ты называешь меня по фамилии? — Человека, которого я любил, звали Антоном. — Человека, которого ты будешь любить, тоже зовут Антоном. — Ты самонадеян. — Ты разочарован. Антон Шастун прав. Прав был и Серёжа, ведь обман ожидания настиг его. — Ты ведь тоже знал, что я где-то рядом? Родинки тоже появились? — Конечно. Одна, две, потом вся спина. — И ты не искал? — Каким образом? Судьба ведь нас сводит, зачем мне пытаться её обогнать? — Нас свела студенческая попойка, а не судьба. — На которую я не хотел идти, но пошел — это судьба. Арсений злится — скорее на себя, немного на судьбу и глупую россыпь родинок. Встреча не принесла ему покоя, Захарьин всё ещё давит в груди воспоминаниями, а Антон, что сидит напротив, не вызывает никаких чувств. — Я ничего не чувствую к тебе. — И не должен — мы только встретились. — Разве к родственной душе не чувствуешь внезапной любви? — Ты пересмотрел ромкомов с Хэйгл. Дай нам время — мы попробуем. — Я уже пробовал однажды, теперь не могу назвать тебя по имени. — Я не могу тебя заставить, никакие родинки этого не сделают. — Зачем тогда они нужны? — Давать надежды? Что ты не один в этом мире, что где-то есть нужный человек? — Покажи свои. Шастун послушно поднимается со стульчика, дёргает стол, чуть расплескивая чай, но тянет футболку вверх, открывая спину, что усеяна точками ближе к пояснице. Ярче всех горят три крупные, рисуя ломаную, что пересекает позвоночник. Арсений не спрашивает, пододвигается ближе, касается также осторожно как и своих, чувствует легкие мурашки под подушечками пальцев, едва не носом чертит между ними линии. — И это всё, что заставляет людей быть вместе? Пигментированные образования на коже? — А ещё долгие свидания, разговоры на разные темы, общие интересы, совместные ужины, возможно секс, но я согласен и на простую дрочку — секс иногда слишком напряжно. — И ты говоришь, что я пересмотрел ромкомы? — Что-то же в них должно быть правдой. Они молчат, пока пар не перестаёт валить из нетронутых кружек. Арсений уходит, оставляя обещание позвонить, когда разберётся в себе и в Антонах своей жизни. Идёт домой дольше четырёх минут — квартира Антона в другой стороне от метро, даже подъем по лестнице занимает больше времени. И ложится быстрее, отказываясь от рассматривания родинок, что стали его раздражать. И где прошлый Арсений, что считал в столбик свои шансы встретить родственную душу, только чтобы доказать Серёже, что это больше статистическая ошибка, чем закономерность? Почему он так быстро поддался этой безобидной точке на теле? Арсений боится сознаться себе, что хотел забыться в этих чувствах. Под утро сознаётся себе и пишет кратко, стирая лишнее — “мы можем попробовать”. Они пробуют. “Шастун”, пусть со скрипом, постепенно сменяется на “Антон”, а родинки уже не горят и не напоминают о себе — шок первой встречи давно прошел. Антон бьет с непривычки громким голосом по ушам, гулко сёрбает кофе из бумажного стаканчика или пиво из бутылки, неряшливо ест, вечно пачкая щёки и стол. Он высокий, что приходится поднимать голову, чтобы ответить. В его речи бегают слова-паразиты, но Антон говорит уверенно, сметая словами горы предубеждений Арсения. Антон постоянно улыбается, не боится смотреть прямо в глаза и задавать вопросы, удивительно тактично отметая темы, что могут задеть. Арсений чувствует себя на качелях — он расслабляется в потоке разговора, даёт слабину, улыбается в ответ, а потом с новой силой заворачивает себя в кокон, отказываясь подпускать Антона ближе к сердцу. И сам себе пытается объяснить причину. — Хочу забыть, что мы родственные души. Антон хмыкает, а затем делает вид, что натягивает очки, и щелкает воображаемым стирателем памяти как агент Джей. — Привет, я — Антон. Студент второго курса, люблю пиво, плойку, пересматривать Армагеддон и занудного третьекурсника-экономиста. Арсений роняет тихий смех, рассыпает вокруг себя бисером, прикрывает глаза, жмурит до ярких пятен. Смеётся, чувствуя, как смех переходит в слёзы, не может держать себя и плачет. Антон прячет его заплаканное лицо в собственной толстовке, прижимает крепко, рождает десяток новых родинок по всему телу. Они опутывают линиями икры, тянутся по бедру, ютятся в изгибе талии, созвездиями лежат на спине. Они — статистическая ошибка, а долгие свидания, разговоры на разные темы, общие интересы, совместные ужины и секс (и простая дрочка, когда секс слишком напряжно) — судьба.