For Better, For Worse

Руки Лань Сичэня дрожали. Он нечасто дрожал. Его с раннего детства учили держать себя в руках, хорошо обучили искусству сдерживать любую внешнюю реакцию. Но иногда он ничего не мог с собой поделать. Они поклонились один раз. Вместе с дрожью на его ресницы навернулись слезы. Это он должен был надеть вуаль, чтобы скрыть, что его переполняют слишком сильные эмоции. Они поклонились дважды. А-Яо не дрожал. Или уже не А-Яо. Он потерял этот титул, когда Лань Сичэнь узнал, как умер Минцзюэ. Цзинь Гуанъяо не дрожал, и Лань Сичэнь гадал, сохранилась ли у него под вуалью та заштукатуренная улыбка с ямочками, или он наконец-то опустил её — никто не видел его лица. На самом деле, это Лань Сичэнь должен был быть непоколебимым, а Цзинь Гуанъяо — дрожащим. Лань Сичэнь не был тем, кого принуждали к этому браку. Они поклонились в третий раз. Он надеялся, что никто не заметил слезу, скатившуюся по его щеке. Его матери было бы очень стыдно за него.

***

— Сзади! Лань Сичэнь повернулся и сделал выпад, пульс учащенно бился, Шоуюэ чисто прорезал воздух. Он мог бы заплакать от облегчения, когда ему удалось остановить меч перед тем, как он вонзился в грудь А-Яо. А-Яо, который всё ещё сидел на том же месте, где и был, когда Лань Сичэнь отвернулся. А-Яо, который, очевидно, не двигался. Кончик Шоуюэ сильно прижался к его ханьфу, войдя не настолько глубоко, чтобы проткнуть его насквозь, но с достаточным давлением, чтобы почти наверняка оставить синяк. — Я же просил тебя не двигаться, — вздохнул Лань Сичэнь, на секунду ужаснувшись тому, что чуть не сделал, хотя и понимал, что так было бы проще. Он надеялся, что А-Яо не слышит, как дрожит его голос. Но… А-Яо был слишком умён. А-Яо знал Лань Сичэня лучше, чем кто-либо другой. — Разве я двигался? — спросил А-Яо, его голос дрожал, но это было скорее всего от того, что он был ранен, истекал кровью и почти проткнут, чем от стыда за то, что он сделал. Когда А-Яо улыбнулся, его зубы окрасились в красный цвет. В его глазах блеснуло что-то, что, как надеялся Лань Сичэнь, было сожалением. Хотя, скорее всего, это была выдумка его, Сичэня, воспаленного сознания. Лань Сичэнь не мог ему доверять, больше нет, слишком много лжи было обнаружено в этом храме сегодня ночью. Но была и правда. Лань Сичэнь убрал меч и перевёл взгляд с А-Яо на Ванцзи, который всё ещё прижимал Вэй Усяня к груди. Он был рад, что, если ничего хорошего из этого не выйдет, то хотя бы его брат наконец-то будет счастлив. Тот слишком долго был один. Он оглянулся на А-Яо. Цзинь Гуанъяо. Он не должен быть таким родным. За что? Лань Сичэню хотелось кричать. Почему ты причинил боль стольким людям в своей жажде власти? Почему ты убил Минцзюэ, когда он так много значил для тебя? Зачем ты затаил обиду так глубоко и близко к груди, пока она не стала просто гноиться? Почему ты женился на Цинь Су, даже узнав правду? Зачем ты убил собственного ребенка? Зачем ты предал моё доверие, ведь я любил тебя? — Ты когда-нибудь заботился обо мне искренне? — тихо спросил Лань Сичэнь, хотя и не собирался этого делать. Или это тоже было притворством? Неужели он просто тащил за собой бедного наивного Лань Сичэня, чтобы обмануть его? А-Яо издал тихий стон, словно вопрос причинил ему боль. — Конечно, я заботился о тебе, — сказал А-Яо. Он говорил искренне, но Лань Сичэнь слишком много раз был одурачен его ложной искренностью, чтобы доверять ей до сих пор. — Я никогда не лгал об этом. Ты был единственным человеком, который относился ко мне так, будто я нечто большее, чем обстоятельства моего рождения. Единственный, кто заботился обо мне таком, какой я есть. Как ты мог подумать, что я могу предать тебя? Я всегда любил тебя. Пожалуйста, ты должен поверить мне, Эр-гэ. Сердце Лань Сичэня разрывалось от переполнявших его эмоций, и рука его дрожала, когда он убирал Шоуюэ в ножны. — Не называй меня так, Цзинь Гуанъяо, — прошипел он с большей яростью, чем чувствовал. А-Яо вздрогнул и посмотрел на Лань Сичэня преданными глазами. Это тоже была ложь? Сердце Лань Сичэня всё равно болело, и ему пришлось отвести взгляд, чтобы не простить А-Яо только из-за боли в его глазах. — Эр-гэ… Лань Сичэнь не обернулся к нему, хотя краем глаза заметил, как он протягивает руку. — Я же сказал тебе не двигаться, — сказал он, положив дрожащую руку на рукоять меча в знак предупреждения, которое, уж в себе то он был уверен, было не более чем блефом. Может ли он снова наброситься с мечом на А-Яо? Нет. А-Яо убрал руку, но издал жалобный звук, когда пошевелился. Это было сделано, чтобы вызвать сочувствие, или рука правда так сильно болела? Он, как мог, проигнорировал А-Яо и повернулся к Ванцзи, не обращая внимания на лежащего на полу Не Хуайсана. К тому времени, когда все они уже жмурились в ярком свете солнца, а храм лежал в руинах позади них, Ванцзи перевязал А-Яо струной от своего гуциня, а остальные занялись осмотром своих ран. Лань Сичэнь всё ещё не осмеливался взглянуть на А-Яо, хотя чувствовал, как чужие глаза буравят его затылок. Их встречали другие члены орденов и другие главы орденов, но Лань Сичэнь не мог заставить себя сделать ничего, кроме как попытаться сохранить дыхание. А-Яо стоял, всё ещё истекая кровью, едва держась на ногах, предав каждую крупицу доверия, которое Сичэнь когда-либо оказывал ему. Вопреки всему, Лань Сичэнь всё ещё хотел взять его на руки. Он не мог стоять рядом с этими людьми, решающими судьбу человека, которого он всё ещё, глупо, эгоистично, беспомощно любил. Но они говорили о том, чтобы убить его. Не просто говорили, а обсуждали, как будто всё уже было решено. Они спорили лишь о том, когда и где избавить землю от этого бедствия. Это было то, чего Гуанъяо действительно заслуживал. Он разрушил столько жизней, убивал без угрызений совести, жаждал власти за счет всех, кто, намеренно или нет, вставал на его пути. Но Лань Сичэнь не мог позволить им сделать это. Какая-то часть его, честно говоря, большая часть, всё ещё любила А-Яо. Да, ему было противно от его действий, да, он был в ужасе от того, что тот сделал, да, ему было стыдно за то, что его так тщательно одурачили, но он не был достаточно силён, чтобы видеть его смерть, чтобы позволить ему уйти вот так. Он всегда проклинал своего отца за то, что тот связал их мать, чтобы спасти ей жизнь, но в этот момент Лань Сичэнь чувствовал себя ближе к нему, чем когда-либо. Чувствовал ли его отец себя настолько убитым горем? Таким же беспомощным? Таким же отчаявшимся? Они обсуждали, куда отвести А-Яо, чтобы он ожидал казни, когда Лань Сичэнь не выдержал. А-Яо, друг, названный брат, любимый, предатель, с надеждой посмотрел на него, но Лань Сичэнь не встретил его взгляда. Его дрожащие руки неуклюже перебирали узел на ленте, но движение было настолько знакомым, что даже с нетвердыми руками он быстро развязал её. Он знал, что А-Яо понимает смысл этого последнего отчаянного поступка. Он уже предлагал ленту однажды. До того как Лань Сичэнь узнал, что А-Яо лжец, когда они всё ещё находили утешение в объятиях друг друга, в прикосновениях друг друга, в словах друг друга. Однажды, много лет назад, объяснив её значение, Лань Сичэнь обернул эту же ленту вокруг запястья А-Яо в тишине своей комнаты, освещенной лишь светом луны в окне. Тогда это было невозможно — А-Яо женился. Лань Сичэнь тонул в чувстве вины за участие в его измене. Он завязал её шестью узлами и целовал трепещущий под шелком пульс, подавляя слёзы тоски. Дядя резко вдохнул, увидев, как лента Лань Сичэня упала со лба в его руку. — Сичэнь, нет, я запрещаю, — рявкнул дядя, делая шаг вперёд, чтобы остановить его. Лань Сичэнь проигнорировал отчаянную нотку в его голосе, подошел ближе и схватил теперь единственную руку А-Яо в захват, который был слишком нежным для той боли, которую нанёс. Только тогда он встретился с глазами А-Яо, и, проглотив комок в горле, увидел, что по щекам у того катятся слёзы. А-Яо трепетно вздохнул, но ничего не сделал, только дрогнуло запястье в руках Лань Сичэня. Его нижняя губа дрожала, и Лань Сичэнь попытался вспомнить, когда А-Яо плакал раньше. Были ли эти слезы настоящими? Лань Сичэнь почувствовал, как рука дяди опустилась на его плечо. — Нет, Сичэнь, — умолял он, пока Лань Сичэнь обматывал запястье А-Яо лентой. Остальные тоже замолчали и смотрели непонимающими глазами — Лань Сичэнь предпочел не обращать на них внимания. Ванцзи уже ушёл со своим Вэй Ином, так что кроме дяди, его самого и плачущего А-Яо, никто ничего не понимал. На этот раз он завязал только четыре узла и не встретил взгляда А-Яо, обращаясь к наблюдающим. — Цзинь Гуанъяо будет доставлен в Облачные Глубины. А-Яо почти незаметно вздрогнул, когда Лань Сичэнь резко вытащил Шоуюэ, но Сичэнь проигнорировал это, взяв его на руки, чтобы поставить перед собой на меч, оставив дядю под возмущенные крики остальных. А-Яо потерял сознание, пока они летели, от потери крови и изнеможения. Только когда убедился, что А-Яо уже спит, Лань Сичэнь дал волю слезам.