Стреляй.

                               Арс впитывал в себя эти мгновения : когда под его руками был целый мир. Изящный прогиб заставил сжать сильнее челюсти, чтобы вдруг не выдать не сдерживаемых эмоций. Чуть приподнявшись, глава стал выцеловывать плечи и лебяжью шею, чтобы наконец добраться до ушка, выглядывающего из-под волос. Одновременно с этим, кружа у входа в любимое тело. Секунда, и теперь пальцы мягко растягивают сжимающееся колечко мышц, осторожно и нежно проходясь по горячим и упругим стенкам. К ним добавляется третий, еле доставая до заветной точки и лишь дразня младшего.       Зубы тем временем уже нежно прикусывали кожу у основания шеи и оставляли еле заметные следы.

— Мой,— тихо шепчет мужчина.

      С губ ретивого слетает содрогающийся выдох. Попов с невероятной мягкостью подготавливает Антона к своим размерам. В груди сжался комочек жара, а потом разбился на мелкие осколки, рассыпаясь отовсюду с приятным покалыванием и теплом. Младший покорно опускает голову ниже, слегка склоняет в бок и тем самым открывает больше пространства для того, чтобы Арсений не жалел ласк, торжественно завершающихся следами собственничества. Антон нетерпеливо насаживается на пальцы, а после ощущает так близко уверенную эрекцию, что всегда доводила Шастуна до края блаженства своим красноречивым «Я хочу тебя».

«И только тебя.»

      Арсений Сергеевич Попов никогда не засматривался даже в раздумьях, он отводил взгляд от любого человека, потому что ему никто не был интересен. Ему никто не приносил удовольствия. А Антон да. И мальчик в этом был уверен.       — И никак иначе. — чуть запрокидывает голову, касается затылком плеча, без слов приглашая губы Дона к своей напряжённой из-за положения шее спереди. Каждая впадинка, сустав, и в том числе острый кадык, обтянуты тонкой кожей, что маняще сияла в лунном свете из высокого окна.       Сладкая кожа, словно ластилась навстречу прикосновениям. А та отдача, которая была у Антона, пьянила, оседая где-то в груди вырывающимся рыком. Арсений каждым движением, словно ставил тавро принадлежности на этом теле и удивлялся, как в первый раз, насколько Шастун идеально ему подходил и пробуждал в нём всевозможные, бушующие эмоции.       Им хотелось обладать, привязать к себе и любоваться, скрывая от других. Но больше этого, сладостным удовлетворением служил факт того, что Антон выбирал его сам, добровольно сдаваясь в плен.       Это и покоряло. Заставляло для блондина сворачивать горы и осушать моря. Как и в данный момент. Его мальчик хотел нежности, а это значит, что Арсений искупает его в ней. И будет тлеть в огне вместе с ним.       Поцелуи сменяются засосами на бархатистой коже, оставляя яркие цветы на ней, на плечах и спине. Язык обводит изгиб кадыка и линию уха, в то время как, голубоглазый начинает медленно входить в младшего с тихим рыком, пока тот закусывает страдалицу-губу, притупив этим действием звуки, рвущиеся из груди, но мысль о том, что надо поласкать слух папочки, сталкивает последнюю каплю рассудка с пропасти и безынтересно бдит, как та свободно летит вниз.       Многие жители этой планеты могут позавидовать Попову самой чёрной завистью из-за принадлежащей ему верности одного человека. Но сейчас не об этом.       Внутри для самого себя оказывается ощутимо тесно.       Шастун просит его быть глубже, ведь ему всегда мало, и сдавленно выдыхает через рот в момент, когда чужой язык прикасается к крову и горячо рисует далее застывающие не только на поверхности, но и в памяти, мокрые узоры.       Пальцы порывисто забираются на затылок, стискивают угольные волосы, сильнее подставляясь под спокойные движения бёдер Арсения.       А свободная ладонь сдавливает комочек из простыни и подушки, что попадает тоже под раздачу.                    Стон                         за стоном,                              тихие, глубокие, сладкие, словно карамель.