Пока город спит.

«иногда ты убеждаешь себя в том, что любишь, но однажды человек делает то, от чего вдруг твое представление о нем рушится, и любовь исчезает.»

Я привык красться по ночному Мадриду, тем его улицам, что едва ли были освещены редкими фонарями. Жители этих районов странно поглядывали на меня, и я молил только о том, чтобы никто из них не окликнул меня, и я смог бы спокойно дойти. Обычно они не окликали, просто провожали взглядами, от которых хотелось то ли прикрыться, то ли ускорить шаг. Твой дом не отличался от других, но так явственно отличался от моего. Ни капли роскоши или излишних изысков, от которых уже тошнит, ни бассейна, в котором порой хотелось утопиться. В твоём всегда пахло чем-то пряным и приятным, причем этот запах настолько укоренился в доме, настолько въелся в старый диван, в посуду, в каждый предмет, что ты уже давно не чувствовал его. А я чувствовал. И ассоциировал его то ли с домом, то ли с тобой. А была ли разница? Ты открывал заднюю дверь медленно, так, чтобы она, не дай бог, не скрипнула. Будить маму, уставшую после тяжёлого рабочего дня в новой школе, тебе не хотелось, и я понимал это желание. Поэтому лишь смиренно смотрел на то, как за дверью постепенно показывалась твоя рука, затем щеки и нос, а потом и весь ты. Мы молчали, когда я снимал с себя куртку и сжимал ее в своих руках. Молчали, когда поднимались на второй этаж, туда, где была до боли знакомая мне комната. Я так часто бывал здесь, что уже давно выучил расстановку мебели и мог прекрасно ориентироваться в темноте. Мы не зажигали свет. Я отбрасывал куртку на твой рабочий стол, прямо поверх сложенных в стопку учебников из школьной библиотеки. Твои глаза блестели желанием, когда ты, облизывая губы, приблизился ко мне. О, и как же ты был в тот момент красив. Лунный свет играл на твоей коже, отражался в жадном взгляде и во влажных губах. Больше, чем заниматься с тобой сексом, я хотел просто смотреть на тебя. Смотреть и впитывать тебя также, как твой дом впитал этот странный пряный запах, преследовавший меня весь день до наступления ночи. Нашего времени. Ты приближался всегда неспешно, несмотря на то, что я видел, как сильно ты хочешь меня. «Нет, не тебя» — горько усмехнулся внутренний голос. — «Он никогда не хотел тебя.» И это было чистой правдой. Стоило мне наклониться достаточно близко, чтобы чувствовать тебя, всего тебя — аромат, дыхание, пульс, как ты закрывал глаза. И за закрытыми веками ты был не со мной — ты был с ним. Ты был с ним, пока я вел губами по твоей чувствительной шее, по потрескавшимся губам. Пока я опускался ниже и ниже, становился тебе в колени и не знал, буду ли я когда-нибудь счастлив сильнее, чем в тот миг. Ты не смотрел на меня ни когда в темноте взвизгнула молния, ни когда джинсы с тихим шелестом опустились вниз. Не смотрел, пока я старательно вылизывал тебя, отсасывал тебе в надежде, что вот сейчас ты откроешь глаза и увидишь, что перед тобой я, я, а не он. Ты не открывал. Ты тихо простонал одно слово, от которого я сразу почувствовал себя грязным, но не остановился, проглотив слезы вместе с твоей спермой. Ты сказал «Омар». И в этом слове, в этих четырех буквах было больше чувств, чем во всем, что ты говорил мне за все время нашего знакомства. Ты не побрезговал поцеловать меня после, хотя нет, не меня, его. В твоей голове это всегда был он — даже когда твои руки бесстыдно опускались и поднимались по моему телу, когда твои губы заставляли меня закусывать свои, лишь бы не издать ни звука. Лишь бы не дать понять, что перед тобой — не он. Тогда все закончится. А мне не хотелось, чтобы это заканчивалось. Если для этого нужно было молчать, нужно было проглатывать слезы раз за разом, нужно было учиться дышать заново каждый раз после, то… То даже если бы для этого нужно было умереть — оно все равно того бы стоило. Тот краткий миг, когда ты прижимаешься своими губами к моим, и на секунду кажется, что ты целуешь именно меня. Или тот, когда ты так щемяще нежно проводишь рукой по моему лицу, по влажным дорожкам, стирая их. Твои глаза закрыты, ты сжимаешь их с такой силой, что на полсекунды я думаю, что уж сейчас ты точно сдашься и откроешь их. Увидишь меня. Дотронешься до меня. Трахнешь, в конце концов, меня. А потом эти пол секунды проходят, и ты снова стонешь его имя, пока я задыхаюсь под тобой от своих чувств. Их слишком много для меня, они как чёртово море в шторм — выходят за края и топят, крушат все вокруг. Вот только крушить вокруг меня уже нечего. Все и так разрушено. Поэтому вред они приносят только мне. Ты всегда заботился обо мне после. Кончал с приглушённым моей кожей звуком, а затем опускал одну руку вниз и помогал и мне дойти до конца. Это не занимало много времени — с твоим лицом напротив, с твоим телом на мне, во мне требовалась пара минут, чтобы прийти к разрядке. И я так сильно ненавидел этот момент. Когда перед глазами золотистые всполохи, лёгкая дрожь по ногам, а с губ всё-таки срывается вздох. Я так ненавидел этот момент. Ты сразу отстранялся, и те жалкие капли волшебства, жалкие капли моего самоубеждения таяли окончательно. Растворялись в твоих равнодушных глазах, впитывались вместе с потом и слезами в простынь, которую ты сразу после моего ухода бросишь в стирку, а утром будешь судорожно придумывать, как объяснить это маме. Это равнодушие резало похуже любого лезвия, вредило хуже любых сигарет и приносило больше боли, чем я мог вытерпеть. Поэтому обычно я всегда убегал. Быстренько проскальзывал в душ, пока ты одевался, а после, едва ли перекинувшись парой слов, уходил в ночь. Каждый день повторялось одно и то же, одно и то же. До автоматизма. До гребаной привычки. До привыкания. Но в тот вечер… Я не знаю, что двигало мною. Я не вскочил с кровати, стараясь как можно быстрее укрыться в темных улочках Мадрида, готовых принять меня как своего в любую минуту. Я просто сел на кровати и сделал то, что делают все взрослые. — Нам надо поговорить, — Андер замер, так и не натянув черную футболку, словно вообще не знал, что я умею говорить. Я стиснул кулаки под одеялом, впиваясь нестрижеными ногтями в ладонь. И это было в разы слабее, чем та боль, что исходила у меня откуда-то изнутри. Она рвала меня на кусочки и не заставляла давиться комом в горле, давиться словами. Она заставляла молчать. А мне хотелось, так сильно хотелось кричать. — О чем? — твой голос хриплый. Твои пальцы — нервные. Они теребят тонкую ткань, сложенную у тебя на коленях. Разговаривать с твоей спиной не то чтобы приятно, но я знаю, что ты не повернешься ко мне. Возможно, так даже проще. Так ты не увидишь того, что скрыть сейчас мне не удаётся. — О нас, — ты усмехаешься, словно тебя веселит одна только концепция существования последнего слова. Закрывая глаза, я поправляюсь. — О тебе и обо мне. — Это… — мой голос оборвался, и я сильнее сжал пальцы. — Это нужно прекратить. Я думал, ты начнёшь отпираться. Скажешь, что нам хорошо друг с другом. Приведешь хоть один жалкий аргумент, настолько жалкий, что убедить меня им тебе бы не удалось, но я все равно зацепился бы за него, как утопающий за соломинку. Ты не сделал ничего из этого. — Нет никакого «это», — резко произнес ты, слегка поворачивая ко мне голову. Больно. Очень. Да так, что впору задохнуться от этого горького чувства, ядом растекающегося внутри. Да так, что впору разлюбить тебя после этих слов, но не выходит. Не получается от слова совсем. Ты, как это грёбаный пряный запах, впитался в меня, в мою кожу, засел в голове, прочно закрыв за собой дверь, чтобы не впускать никого другого. Я чувствую, как задыхаюсь, как не могу дышать, и поэтому с силой ударяю себя по груди. Не помогает. Со злостью вытираю выступившие слезы. А ты не смотришь и, такое ощущение, не слышишь, как меня ломает. Не обращаешь внимания ни на мое громкое и частое в полное тишине дыхание, ни на хлопок от того, как кулак встретился с кожей. Ты не смотришь. Никогда не смотрел. — Есть, — когда я возражаю, голос дрожит. Я тоже дрожу. Меня бьёт крупной дрожью так сильно, что я даже проверяю взглядом, закрыто ли окно. Оно закрыто. А в комнате, в которой ещё совсем недавно пылала страсть, становится ужасающе холодно. На коленях, путаясь в простынях, все ещё обнаженный я ползу к тебе по кровати и хватаю за плечи ладонями, вдавленные полумесяцы на которых неприятно щиплят. Поворачиваю к себе, как тряпичную куклу, что ничего не весит и шепотом, таким громким шепотом кричу то, что давно хотел сказать. — Есть! Слышишь, Андер? Есть, — ты все ещё не смотришь. Глядишь то ли на свои колени, то ли на свои руки. Не на меня. Будто тебя здесь нет, будто тебя здесь никогда и не было. Будто я выдумал тебя, сам же создал свою персональную боль, сам создал и сам полюбил. — Андер, слышишь? Запал пропадает где-то между второй и третьей минутой молчания. Желание доказать что себе, что тебе что-либо — тоже. Честно — все, чего мне хочется, это поступить также, как и раньше. Встать, принять короткий душ и уйти. Но как раньше уже не получится. Может, ты уничтожил мою гордость, уничтожил меня, но мою упрямость уничтожить ещё никому не удавалось. Она — единственное, что держит меня здесь и сейчас. — Я ненавижу тебя, — руки, с силой сжимающие чужие плечи, разжимаются. А плечи-то ведь действительно чужие — я смотрю на них, смотрю на твое лицо и не могу понять, когда ты скажешь, что это шутка. Жду, когда заберёшь эти три слова обратно или заменишь одного из них на то, что я больше всего жажду от тебя услышать. Ты снова не оправдываешь моих ожиданий. Снова молчишь. Пальцы дрожат, когда стискивают твой подбородок и силой поднимают голову, так, что у тебя не получится смотреть не на меня. Все внутри меня кричит «Скажи мне это, глядя в глаза!». Возможно, это написано у меня на лице, возможно, я произнес это вслух, но сам себя не услышал. Возможно, ничего из этого не было. Но ты все равно сказал. Внятно, едва ли не по слогам. Так, чтобы я точно понял. — Я ненавижу тебя. Ненавижу за то, что приходится разбираться ещё и с этим. — Как мягко ты назвал «этим» мои чувства, — я отпускаю тебя, отодвигаюсь и чудом удерживаю равновесие, когда одна нога запутывается в простынях. Ты смотришь также, как и всегда — равнодушно, но ты хотя бы смотришь. И если минуту назад это стало бы бальзамом на душу, стало бы тем немногим, чего мне хватило бы, чтобы вернуться завтра, то сейчас это уже ничего не значит. Там, где раньше было нечто, что я громко называл любовью, сейчас пусто. Эта пустота чувствуется не только в груди, в самом сердце, но и во всем теле. Меня словно сковало по рукам и ногам невидимыми оковами, не давая шевельнуться. Ни встать, ни протянуть руку, ничего. А рот словно склеился невидимой липкой лентой — сколько бы я не пытался его открыть, ни одно слово так и не вылетело. Каждый раз, приходя сюда каждую гребаную ночь я хотел, чтобы сегодня что-то изменилось. Я верил, что уж сегодня ты наконец поймёшь, что я лучше, чем он. Что я могу предложить больше, что я уже предлагаю тебе в разы больше, чем он. Я приходил с этой мыслью каждый вечер, я верил и надеялся, лелеял в мечтах образ того, как ты наконец смотришь на меня и видишь меня. Даже в самом худшем кошмаре я не мог представить, что ты впервые взглянешь на меня в «нашу» ночь именно так — холодно, равнодушно, яненавижутебя взглядом. Я смотрел и понимал, что ты не врешь. И никогда не врал. Я выдумал то, чего никогда не существовало, я верил в то, чему никогда не было суждено сбыться. И все равно где-то в глубине души я злился на тебя. Злился за то, что ты позволил мне поверить, дал надежду на то, что однажды что-то изменится. И однажды что-то действительно изменилось. Однажды ты сказал, что меня ненавидишь. Однажды ты сломал меня этим. И однажды я не пришел и понял, что больше никогда не приду. Я остался один на всю ночь, пока город спал. А ты остался один навсегда.