Лу́чо над холмами

— Хэй, Лучо!.. Синьора Альда окликает меня, как ушедшую молодость. — Хэй, синьора Альда! Неужто вам не понравились вчерашние сливки?! — Господь с тобой, Лучо. Мои внуки уже получили хворостины за глупые шутки. Ха-ха-ха, не зря я сегодня распинался на базаре, горько сокрушаясь, что синьоре Альде не понравились сливки — да так, что она накатала целое письмо с ругательствами и хулой, которое я утром нашёл с своём ящике для заказов. А ещё, среди привычных бумажек и шуток от малолетней шпаны, я обнаружил записку от синьоры Сусаны, которая убирается у доброй половины состоятельных жителей Монтефьоралле. В доме Пьяницы Карраско появился жилец... Народившийся день заливает небосвод смущённым румянцем, становясь от этого только краше. Расцветай своей прелестью, непорочное создание, пока тяжёлые от жирных снов взгляды не излапали тебя, не вымарали свежие цвета твои. Пузырёк молока и баночка сливок деликатно звякают о ступеньку. Только что со льда. Лучо! — спрашивают меня. Что ты возишься с этими старыми склянками? Разливай в пакеты или пластиковые бутылки! Спрашивают снисходительно, а сами продолжают бросать записки в бабулин почтовый ящик. И крышечки из фольги облизывают. А то Лучо не видит! За дверью Карраско слышится короткий гавк. Хозяин, здесь чужак! Слышу речь, ни слова не разберу. — Синьор! Молоко и сливки для вас, как просили! Звуки стихают... Жду ещё пару секунд. Ну, не хочешь знакомиться — господь с тобой. Завожу мотороллер, перед поворотом оборачиваюсь на секунду — кудлатый пёс обнюхивает склянки, тыкается в седую голову, наклонившуюся вниз. Старик. Значит, ненадолго здесь... Дождь сегодня. У моего ящика с молоком порывом ветра срывает брезентовый полог, в аккурат перед дверью Карраско. Чертыхаясь, ловлю злосчастную ткань в мутных потоках мостовой. Справившись с неприятностью, забираю вчерашние бутылочки, выставляю свежие на мокрую ступень и... получаю тяжеленной старой дверью по лбу. — О-о-о-х, синьор! Все сердобольные матери мира оплакивают сейчас мою горькую судьбу — видите, каков потоп? — выпрямляюсь я и немею враз от лица, вовсе ещё не старого, обрамлённого белейшими, как лучшие мои сливки, коротко стриженными волосами. Раскалённая лазурь тосканского полдня плавит радужку, но взгляд без толку ощупывает струи дождя справа от меня. — Ох, простите мою неловкость, молодой человек... Вы не пострадали? Да куда он смотрит? — Ха-ха-ха, синьор, ну какой же я молодой! Чисто гипотетически, мой внук мог бы сейчас выбирать, в какую среднюю школу он желает пойти — и при этом никто не отправился в тюрьму... Меня Лучо зовут. — А вы ловки на язык, Лучо. Странный у него акцент — жёсткий, неровный, будто лёд разгрызает. — Тем и кормимся, синьор! Уж я своим языком, бывало, и не такое проделывал. Но ему это без надобности. — Извините, Лучо, не представился. — Мужчина протягивает руку, опять куда-то вправо. — Я из России. Моё имя Владимрблр-вр-хр-ович. Чего-о-о? — Э-э-э, весьма приятно познакомиться, синьор, но... нельзя ли покороче? Я не очень умный. Влрхрхрхр рассмеялся, хлопнув себя по ляжке: — А ты жук, Лучо! Покороче — Володя. — Во... Льодо? Влодо... Володьо! — Ха-ха, почти правильно, Лучо. — Вроде в лицо смотрит, а вроде и на ратушу, будто дождь размыл меня, как акварель. Кошу взглядом вниз, на пса — тот за всё время даже не шевельнулся. — Чудесная собака. Он тоже из России и трудно произносится? — Валдай. По собачьим меркам старик совсем. Он поводырь... — Я в ужасе открываю рот, в одно мгновение понимая всё. — Надолго в наш милый городок, синьор Володьо? Отпуск или книгу пишете? — Мы к вам на всё оставшееся время. — Вздыхает. — Будь то год или полвека. Странный. — А синьора ваша когда прибудет? Мой новый клиент прячет ухмылку: — У меня нет синьоры, Лучо... И не смей мне сразу же подсудобливать сочную соседку, как добрейшая синьора Сусана. Я гей. В очередном скачке паники вдыхаю каплю с кончика носа и закашливаюсь. — Синьор Володьо... Кхе-у-у-кхе-кхе... Наш Монтефьоралле мил, но консервативен. Не надо бы вам такое говорить первому встречному. — Только тебе, Лучо. Почтенная Сусана предупредила по секрету, что ты... Тебя же здесь приняли. — Хо-хо, моя репутация попрана... Да, приняли — мужьям скучающих красавиц спокойнее, когда молочник не охоч до юбок... О, ваш заказ. — Спохватываюсь я и сую мокрые склянки прямо в руки мужчины. Mio Dio, какие пальцы! — длинные, ломкие, точёные — как чистые ровные корни смоковницы — опутывают, прорастают прямо в моё живое сердце... — Разоспалось нынче утро, синьор Володьо! Только-только щёку розовую с холмов приподняло — и заломы тонкие по всей щеке от облаков, как от смятой подушки. — Да ты поэт, Лучо. Или кое-кто тоже провёл жаркую ночку, а? — Потешаетесь надо мной? Не совестно? Мой первый и единственный любовник сбежал в Барселону лет сто назад; и ночки выдаются жаркими, если ставни на день забываю закрыть по глупости... — Скажи, Лучо, не твой ли мотор я слышал час назад? Почему ты каждое утро сперва мимо проезжаешь, не останавливаешься? Che palle, он заметил... — Синьор Володьо, вы когда обедаете, самое лакомое на тарелке в первую очередь съедаете, возликовав разом и великодушно простив остальной пище, что она менее вкусна? Или откладываете напоследок, чтобы посмаковать и закончить обед крошечным счастьем? Чисто гипотетически... — О-хо-хо, Лучо... Пожалуй, оставляю на закуску. — Вот и я таков же, синьор! Ох, простите великодушно, что перескочил на досужие разглагольствования с обсуждения моего мотороллера. Я говорил, что не очень умный! Синьор Володьо смеётся, хлопая себя ладонью по ляжке. Благодарю небо — лишь оно видит, как я краснею от этого звука. Лучо! — спрашивает он всякий раз, как открывает дверь на позвякивание склянок. А какое сегодня небо?.. Надо же, обнаружился таки человек, которому это интересно. Из самой ледяной России пришлось дожидаться, чтобы у Лучо спросили о цвете неба. — О-о-о! Небо, синьор Володьо, с самого утра предавалось непотребствам, — говорю я тихо, словно сплетничая. — Ярко-красные, смачные отпечатки пятерней облаков на своей благопристойной жопе пытается туманом прикрыть! Но мы-то с вами знаем всё о его деланной скромности... Что Валдай встречать не пришёл? — Прихворнул. Возраст проклятый. Успеваю втянуть обратно жестокую фразу "а как же вы без него будете". Но он будто слышит. Вздыхает. И задёргивает лицо вдовьей скорбной вуалькой. Приподнять её страшно — словно вместо лица узришь глубокую штольню, в кромешной тьме которой сгинули придавленные обвалом тела... Не прибранные, не похороненные по-человечески. Какую боль ты носишь в себе, странный русский? — Может, его к доктору свозить, синьор Володьо? И вообще... Давайте телефон, я свой номер вобью — звоните в любое время суток, если что-то понадобится. Он делает усилие и оттаивает, улыбается: — Так у тебя всё же есть гаджеты, Лучо? А ящик тогда зачем? Несчастная синьора Сусана каждый день вынуждена таскать записки. — Движение — жизнь! Да и не таскает она — внучку посылает. Как объяснить ему, что я не записки собираю, а людей; что перемешиваются они у меня в старом почтовом ящике сердец теплом и пальцев касаниями — это тебе не безликие электронные сообщения. Тем и живём! — Лучо! Лучо, слава богу, ты не спишь! — Конечно, не сплю — только закончил крышечки запечатывать, осталось на лёд отнести вечернее молоко. — Прошу тебя, приезжай, ему совсем плохо! — Спокойно, синьор Володьо, паника только вредит. Через три минуты буду у вас. Che palle! Свет не горит — незрячему он не нужен. Судорожно ищу выключатель, подсвечивая телефоном. — Володьо, где вы?! Я прицепил к мотороллеру тележку для пса, сейчас синьору доктору позвоню, чтобы встречал! — Здесь! Быстрее, сюда... — голос из глубины дома искрит смятением. Нащупываю очередной выключатель. Пёс на полу свистит часто-часто, над ним в ужасе всплёскивает руками фигура в белой рубахе. Пальцы не слушаются, растерянный мозг никак не ухватит нужный номер из мелькающих на экране... — Володьо, пока кратко опиши, что случилось — а я доктору перескажу. — Всё... — Что? Не расслышал. — Ничего не надо, Лучо. Прости, что потревожил тебя. Только сейчас улавливаю полную тишину — она наваливается, глядит пристально в лицо, ловит миг, когда я осозна́ю очевидное... — Ступай, Лучо. — Да конечно, уже ушёл и бросил тебя тут одного. Сейчас посидим, попрощаемся. А утром поедем в одно очень красивое место... Где холмы, как уснувшие коты... И в полдень воздух дрожит от неслышного мурчанья над их мягкими зелёными спинами. Валдаю там понравится. — Это... законно? — Не совсем, но кого это останавливало? Чаю сделать? Или чего покрепче?.. Один-то день Монтефьоралле переживёт без молока. Прихлёбываем горячий чай. Володьо морщится — то ли я крепкий заварил, то ли с бальзамом перестарался. Но ничего — ему сейчас и то, и другое на пользу. Озираюсь. Очень простая комната. Зачем незрячему финтифлюшки? — Володьо, а гитара — она твоя или от прежних владельцев осталась? А ты и знать не знаешь, что у тебя на стене висит? — Моя... — Испанская?! На местную похожа, вот я и подумал... — Это же классика, Лучо. В прошлой жизни я был гитаристом. Не играл десять лет. Вожу её с собой, это подарок дорогого человека. — Но почему ты не играешь? Глаза здесь не важны. — Валдай... не переносил гитару. Выть начинал. — Сыграй для него. Сейчас уже можно. Ему будет приятно. И мне... Жутко смотреть, как слёзы текут по лицу взрослого мужчины. А тонкие губы — улыбаются. Будто садист, давя пальцами, с усилием раздвигает края резаной раны. — Он заставил меня поклясться. Что продолжу играть. Руки мои спасал — там, на проклятом снегу. Укрыл меня спальником. И своей курткой. Я просил — не смей, не надо! — но замёрз так, что пошевелиться не мог. Как он любил слушать эту гитару... А я заставлял её молчать. Столько лет... Не понимаю его лихорадочных хрустких слов. Но звук гитары — глубокий, объёмный — настолько мощный, что раздвигает стены комнатки далеко за пределы Монтефьоралле — к горячим звёздам. Адажио Альбиниони. Этим убить можно... — У тебя глаза совсем красные. Устал? Солнце только-только надкусило крошащуюся кромку гор, а мы уже закончили. Володьо спел своему Валдаю какую-то русскую песню* — немного странную для моего уха, у нас так не поют — и сидит теперь, отложив гитару. Тихий, опустошённый. — Нет, Лучо. Не устал. Пойдём повыше, от запаха раскопанной земли умереть хочется. — Не хоти, не надо. Теперь я у тебя поводырь. Неважно дисциплинированный, не очень умный, но... (люблю тебя не меньше) ...зато линяю не так изрядно. Идём! Дорога не трудная, хоть и вспотнуть придётся, — говорю я и беру его за руку. Крепко, надёжно. Когда добираемся до моего ручья с крошечным водопадиком и озерцом, дышим как две старые лошади. Да, не юноши уже, ха-ха. Какой же кайф занырнуть в ледяную купель! — Ох и жарища у вас! — А то ж! Тоскана благословенна, но любит смачно отжарить беззащитных путников. Он неопределённо хмыкает, не понял игру слов. — Раздевайся, освежимся! Володьо припадает к воде — пьёт, шумно фыркая. А я уже голым плюхаюсь в озерцо размером с лагар.* — А-а-а-р-р-р-г-х-х!!! Скорее, сюда! — М-м-нет, прости. Вода слишком холодная. Я... не переношу холода. — Во-лодь-о!!! Ты же из России, должен быть как пингвин! — Лучо, милый, пингвины живут на южном полюсе. — А-ха-ха-ха! Говорил же — я не очень умный! Володьо всё же улыбается. Уже хорошо... Стягивает рубашку, штаны, на ощупь выбирает гладкий камень и садится, свесив ноги в воду. Mio Dio, это скверно, но я рад, что могу без опаски пялиться на него, разглядывать всё не таясь. Он такой непривычно белый. В меру стройный, кожа не висит. Ему не больше сорока пяти. Подбираюсь ближе. Вдруг он протягивает ко мне руку: — Лучо... Можно я тебя... Рассмотрю. Я ведь понятия не имею, какой ты. Mio Dio, я и мечтать не смел. Его пальцы деликатно касаются моего лица, зарываются в волосы — узнать длину. Нос, скулы, особо нежно — губы. Чтобы не потерять голову, принимаюсь описывать ему, что вижу: — Красота здесь, Володьо. Монтефьоралле — во-о-н там, на ладонях у горизонта, как шкатулка с терракотовыми сладостями... Особо блудливые облака трутся сосками о реснички кипарисов. Гало, Володьо! Диос! Гало! Это счастливый знак. — Счастливый?.. Какой же? — его голос надламывается и это так ранит. — Каждый сам решает для себя — какой, — говорю тихо, как в бреду. Чувствую его пальцы на ключицах, плечах. Он придвигает меня ближе, чтобы запустить руки за спину. — Говори, Лучо! — Ручей мелет прелестную чушь сотней говорливых звонких язычков. И не устанет болтать до самого моря — такого сплетника даже мне не переплюнуть. — Да, Лучо, говори... — Твои глаза пьют небо — густое, хмельное... Плещут в меня пьяной лазурью — как выдержать такое? Его корёжит, ломает в моих руках. — Говори, Лучо!!! — Кожа как снег... — Ненавижу снег!!! — ...Как мои самые свежие сливки! Тёплые, сладкие, словно девичьи грёзы... Погрузить губы, глотать залпом… Не упиться, не насытиться — так вкусно, вкусно... — Боже-е-е! Он лежал рядом на снегу, обнимал меня и улыбался, глядя в глаза. И я смотрел на него, не мигая на ледяном ветру... Смотрел, пока зрачки не замёрзли... Его лицо.. Я был рад, что ослеп! Что больше ничего не увижу, память моя застынет, храня в себе только его черты! Но теперь я хочу! Хочу видеть, Лучо!.. Жить хочу! Говори, Лучо! Ты паришь над холмами, как ангел, что провозглашает божьими устами абсолютную красоту этого мира! Возьми меня с собой, Лучо! Я ни слова не понимаю, но почти рыдаю от счастья, видя, как Володьо срывает с себя мерзкую вдовью вуаль, и подставляет холодную, отвыкшую от любящих губ кожу под жадное, жаркое, развратное солнце Тосканы... Под мои жадные, жаркие, развратные поцелуи... — Хэй, Лучо! Это меня окликают местные мужики, как трезвую свою память. — Хэй, благородные синьоры! — Лучо, придёте вечером с синьором Володьо к ратуше? — Конечно! — Гитару не забудьте, ха-ха! A presto! Лучо! — спрашивает меня Володьо. Почему люди не пляшут, когда я играю перед ратушей?.. Обижается. Слушают они. Его музыка — гибкая, хлёсткая, словно юная горячая красотка — срывается с волшебных струн на камни мостовой и выхватывает из тебя сердце, вовлекая в упоительный танец. Добрейшая синьора Альда вытирает слёзы со счастливой улыбки и благословляет его тихонько. Ничего, привыкнут! Я же привык — и уже не замираю истуканом, раскрыв рот, словно я действительно не очень умный. А по ночам эти дивные пальцы извлекают звуки из меня — скользя по коже, перебирая струны вздрагивающих рёбер, подкручивая колки сосков. Пусть мой голос далеко не так совершенен, как тремоло его возлюбленной гитары, но страсти и живого пламени в нём не меньше. Громче, Лучо! — шепчет он, проникая в меня до самого сердца... Ты прекрасен, Лучо! — видимо, мои стоны расстилают пред его закрытыми глазами сияющие дали не хуже косноязычной речи. Да будет так... Я иду домой, к знакомой двери Пьяницы Карраско и улыбаюсь. Тем и живём!