О вечерних платьях, клубах и свободе

Сейчас Дима думает, что до этого жил в каком-то другом мире. Раньше ведь и Петербург казался меньше. Весь город умещался в пути от дома до работы, ларьке с шавермой, который ещё в стажировку показал ему Игорь, и лабиринтах выцветших панелек, куда приходилось выезжать на очередное дело. Да и краски были другие. Смотреть приходилось как через объектив дедушкиного фотоаппарата. Чёрно-белая картинка плыла в усталых глазах . Все казалось какими-то неживым, застывшим на фотопленке. Череда унылых кадров. Повторяется вкус остывшего кофе на языке, чувство усталости в глазах. Да даже пружины дивана скрипят одинаково противно каждый вечер. Это и есть та самая взрослая жизнь, о которой говорила мама. Из нее уже нет выхода. Есть только человек, способный открыть ее с другой стороны. Валик показал ему какую то новую реальность. Открыл двери, ранее закрытые на замки моральных устоев и предрассудков. Вовлек в ночную жизнь города с неоном клубов, ароматами коктейлей в барах и бешеным ритмом вечеринок. Диме все это казалось небезопасным, даже преступным. Ему трудно довериться месту, где в ночи собирается компания пьяных людей. А как иначе, когда на работе каждый день читаешь рапорты о пьяных драках и убийствах в темных подворотнях. Издержка профессии такая, везде держи ухо востро, никому не доверять. Только Валику довериться можно. С ним вообще спокойней. Только с ним Дубин может полностью отпустить контроль над ситуацией и растворяться в ощущениях. Знает, Гашпаров и за талию придержит, чтобы в толпе не потерять, и коктейлей закажет ровно сколько нужно, и пьяного домой проводит. Он защитит и взамен ничего не попросит. Валик и сам был другой. Свободный. Ему не важно, что про него думают другие. Он будет стоять на своем, делать то, что считает нужным. То, что делает его собой. – Ну как тебе? – Калигари на секунду застывает перед зеркалом, пристально смотрит на Диму в отражение. Тот сидит на кровати чуть поодаль и глаз не сводит. Да как можно взгляд отвести, когда перед тобой настоящее произведение искусства? Красота в мельчайших деталях. В черной ленте, обтягивающей шею чуть удушая, переходящей в угольно-черный топ. В выступающих из-под трикотажа мышцах груди, очерченных как по контуру. В узорах на открытых руках, кажущихся кружевными рукавами. Искусство в каждой складке, каждом колебании черной ткани подола. Шло ему невероятно. Раньше Диме платья казались чем - то совсем феминным, но с Валиком они творили чудеса, только подчеркивая сильные руки и мужественную грудь. Слово «Идеально» при виде Гашпарова в таком виде так и появлялось в голове. Но несмотря на это в груди что-то неясно ныло. И хорошего это что-то не предвещало. – что-то не так? – теперь Гашпаров повернулся к нему и смотрит куда-то в душу, словно прочесть пытается. Дубин вздрагивает, как будто выходя из транса. Опять задумался. – А? Да - да, чудесно выглядишь… – последние слова обрываются какой-то нервной тишиной. Дубин уводит взгляд куда-то вниз, на плотно сцепленные руки. – Дим, не ври мне. Ты боишься чего-то? – точно читает. Темные глаза смотрят прямо сквозь него. Где-то в них блестит беспокойство. Еле заметно, так что никто кроме Димы не различит. – Нет, просто… Ты уверен? Нет, в смысле ты правда прекрасно выглядишь , тебе очень идет, просто другие… Если кто-нибудь решит избить тебя за это или еще чего хуже? – Избить за что? – За платье, Валь. Сам знаешь, сколько среди нас гомофобов. – Дима чуть ли не кричит это, размахивая руками, как самое очевидное, что может быть. Для него – человека, который каждый день видит на работе очередной труп - безопасность превыше всего. Он думает это еще одна издержка профессии. Стремление предотвратить даже самую маленькую потенциальную опасность. – И что? – Гашпаров поднимает в непонимании бровь, сохраняя в мимике холод. Дубин вздыхает, окончательно опуская взгляд в пол. Спорить с Валиком бесполезно. В сердце предательски колит, будто его пристыдили. Знает ведь, что и спорить незачем. Гашпаров далеко не глупый, все риски успел ощутить на собственной шкуре и прекрасно знает все исходы. Дима это понимает, но со своим желанием опекать ничего сделать не может. Только слышит, как приближается стук каблуков по паркету. Чувствует, как рядом под весом чужого тела прогибается матрас и большую теплую руку на своем плече. – Дим, посмотри на меня, – и Дима подчиняется. Валик перед ним ни капли не злой или обиженный. Наоборот, на лице читается понимание и еще что-то искреннее, похожее на сочувствие, – ты боишься осуждения. Я понимаю, почему тебе страшно, но я не хочу прятаться. – Я не хочу чтобы ты прятался, просто… – Дубин пытается подобрать слова с каким-то отчаянием, страхом сказать что-то не то. И Валик это видит. Даже во время вот таких разногласий он аккуратно берет димину руку в свою, говоря без слов «я рядом, я не буду осуждать тебя». Так и сейчас. – Мой внешний вид – не их дело. Человек должен быть тем, кто он есть и носить то, что нравится ему. И не важно как относятся к этому другие. – Но… – Если мы будем жить по правилам консерватизма, общество перестанет развиваться. Люди не перестанут ненавидеть других, пока не начнут видеть в любой одежде норму, понимаешь? – Я просто волнуюсь за твою безопасность. – Я смогу постоять за себя. У меня в сумке есть перцовка на всякий случай. Я знаю на что иду, Дим. Но разве не в этом суть свободы? Быть таким, каким ты хочешь и жить так как тебе нравится. – Ты прав… – Дима уже мог почувствовать, как щеки заливаются краской, а стыд колит с новой силой. Вот зачем он вообще это все начал? Еще и Калигари говорит так спокойно, без цели обидеть или задеть, а он наговорил ему всякого. Думал как лучше сделает, а по итогу лишь пожалел, что сразу парню не доверился. – Прости за то, что я сказал. И про изобьют, и про платье… Ты в нем, правда, чудесно смотришься, я не вру. И если тебе нравится, то ты можешь носить все что хочешь. Это я просто идиот и… – Все нормально, ты меня не обидел. Я же знаю, что ты не со зла. При виде такого растерянного Димы у Валика улыбка сама на лице появляется. Настолько нежная, что для такого вечно серьезного Гашпарова и непривычно даже. Он тянет татуированные руки для примирительных объятий и Дима сам не может не улыбнуться. Но стоит только приблизиться друг к другу, как откуда-то со стола разносится звук уведомления. – Пошли. Такси, наверное, приехало. *** Клубы все еще остаются для Димы чем-то новым. Непривычно абсолютно все: разбавляющие полумрак синие софиты, волочащаяся по полу дымка, бьющая по ушам музыка, толкотня на танцполе. Они уже минут десять сидели за барной стойкой, Дубин выходить в толпу не решался, да и Калигари не настаивал. Сладкий клубничный вкус все оставался на языке, пока алкоголь приятным теплом разливался по всему телу. Валик не зря заверил, что фруктовые коктейли тут самые вкусные. Даже дал попробовать, что у него в стакане, но от одного глотка Дима лишь поморщился, слишком крепко. Они болтали обо всем на свете. О том, как прошел день, о музыке, новой и старой, о том, как плавающие в коктейле ягодки напоминают Димке лодки в море. Было приятно вот так отключиться от общей суеты, побыть в стороне от всего шума и насладиться приятной компанией. – Какие люди в Голливуде, Валя! – звонкий голос за спиной заставляет обернуться. Вокруг их стульев собрались люди. Окликнувший их парень, улыбаясь во все тридцать два, тянет Калигари ладонь для рукопожатия. И жмет крепко, как старый знакомый, за секунду убирая руки в карманы своей блестящей на свету кожанки. Девушка рядом с ним, в черном коротком платье и с ярко розовыми волосами, игриво машет им рукой, облокачиваясь на плечо другого парня рядом. Дима невольно разглядывает его татуированную шею и грудь, виднеющуюся из-под легкой майки. – а это кто с тобой? - парень в кожанке, как окрестил его у себя в голове Дима, небрежно махнул рукой в его сторону. – Да, – поддержала девушка, чуть склонив голову и заинтересовано поглядывая на блондина – не видела его здесь раньше. – Это мой парень – Дима. Дим, это Леша, Кира и Саша – Калигари бросает взгляд сначала на Дубина, потом кивает в сторону каждого из знакомых. А сам Дима только и пытается, что взять себя в руки и не слишком сильно смущаться от такого внезапного знакомства и небрежно брошенного «мой парень» . Еще одна вещь к которой он никак не привыкнет. Что теперь он часть жизни другого человека. Часть, которую не нужно скрывать и умалчивать. Его могут смело представить старым знакомым, и представить не просто как такого же приятеля, а как любимого человека. Его могут вот так просто впустить в чужой дружеский круг и уже по умолчанию считать своим. – Дима значит, ну привет! – Саша, тот, что в татуировках, теперь тянет руку и ему. Их рукопожатие более сдержанное. Дубин надеется его волнение невозможно прочитать по рукам. – Кстати, Валь, классное платье. – подмечает Кира, окидывая Гашпарова с ног до головы оценивающим взглядом и одними уголками губ улыбаясь. – все-таки был в том магазине, о котором я тебе говорила? – Ага. На самом деле там было много чего красивого, спасибо что рассказала. – Валик кивает ей, одергивая струящийся подол. – Тебе идет. Хей, официант! – небрежно бросает ему Леша, будто каждый день видит мужчину в черном вечернем платье. Или Дубин правда зря боялся и все тут к этому относятся нормально? За баром они теперь впятером. Чередуют веселые истории со вкусом алкоголя, смех с задорным пением. Но Дима все равно чувствовал себя как-то не так. Слишком шумно, слишком много всего, слишком неправильно. Как будто его тут быть не должно. Все переговариваются о чем-то своем только им известном, знают друг о друге все, понимают с полуслова. А он что? Изредка поддакивает Валику и неловко посмеивается куда-то в собственный бокал. Леша опять говорит что-то о вечеринке, на которой был недавно, театрально размахивая руками, смеясь так громко, что даже бармен просит быть тише. Саша с Кирой добавляют что-то от себя, Валик улыбается, так искренне и тепло, до блеска в темных глазах. Кажется Дима тут просто лишний. Он не может рассказать что-то, от чего у других глаза на лоб полезут, не может поддержать разговор, не может даже заставить Валю вот так же с теплом улыбаться. От этого хочется исчезнуть, но остается лишь тихо сидеть в дали от остальных и слушать как им и без него хорошо. – Дим, ты чего? – Валик оглядывается на него обеспокоенно. От такого взгляда Дубину еще более неловко становится. – А? Да, да…Все нормально. Все хорошо. –Точно? Может тебе в туалет выйти, если плохо? – теперь и Саша с беспокойством на него смотрит. «Молодец, из-за пустяка заставил двух людей волноваться, шикарно!» крутится у Димы в голове, лишь усиливая боль в груди от собственной никчёмности. И зачем он продолжает врать, что все хорошо? Было бы проще сказать что ему действительно плохо и сбежать. Нет, стыдно слабаком показаться, перед Валиком опозориться. Он ведь наверняка хотел парня уверенного, общительного, такого же как он сам, которого не надо опекать постоянно. А от Димы одно разочарование. Музыка становится более ритмичной, окрашивается другими красками, ярким неоном с примесью золота. Кира тянет Сашу на танцпол, в ответ получая дерзкую на все согласную улыбку. Мгновение и они теряются в потоке пьяных танцев и отрыва. Леша, не успев опомнится, с криком « эй, подождите!» следом исчезает в толпе. Валик с Димой вновь одни. – Потанцуем? – Калигари протягивает ладонь парню, в мыслях подмечая, как нерешительно Дубин подает ему руку, – Или хочешь уйти? – Не знаю… Я пойду наверное, а ты развлекайся тут. Я пока поесть приготовлю да спать лягу, глаза слипаются. – Тогда пойдем домой. – Нет, нет, – Дима торопливо машет руками, будто останавливая, – Ты оставайся. Повеселись, отдохни, пообщайся с друзьями. Вы же вроде давно не виделись. Я вам мешать не буду. – Я должен проводить тебя.– Тон Гашпарова холодеет. Дима думает, что разозлил его. Теперь он точно все испортил, – И ты не мешаешь и никогда не мешал, все в порядке. Валя аккуратно берет чужую ладонь в свою, нежно поглаживая большим пальцем костяшки. Опять его жесты заботы. Еле заметные, но такие приятные для обоих. Диме кажется, он не заслужил всего этого. Гашпаров всегда уверяет его, что это не так. Дубин еще долго упирается, чтобы Калигари остался, что он сам все-таки в полиции работает и если что, постоять за себя может, но руку не одергивает. Тепло чужой ладони ощущается и в такси, везущем домой сквозь огни ночного Петербурга. Едут они в тишине, лишь изредка старой попсой звучит магнитола. У них еще будет время для слов. *** Дома все-таки было комфортнее обоим. Хотя формально жили они все еще раздельно, небольшая однушка Калигари стала для Димы местом уютным и таким своим. В шкафу появилось несколько его рубашек (Дубин говорил, что забыл их у него случайно и вот-вот заберет, только «вот-вот» все никак не наступало.), на полке стояло купленное специально для блондина печенье с орехами, а в аптечке пополнился запас мазей на случай несчастий на работе. И такое бывало, что после опасного дела парень прибегал сюда с заляпанным кровью плащом и сидел, шипя от боли сквозь зубы, пока Валик раны ему обрабатывал. Дима потом улыбался благодарно и тянул своего спасителя на диван обниматься. А Валя что, разве отказать может? Только побурчит что-то, что работа у Димы опасная, но потом все равно за смелость и самоотверженность похвалит. Вот только вне полиции смелости этой у Дубина нет. Сейчас Дима сидит на том самом диване и только и может, что чувствовать, как плавится под теплыми руками у себя на животе и чужим дыханием где-то на шее. Горящие на полках свечи создают еще большее тепло. То тепло скорее эмоциональное, его нельзя ощутить касанием руки, но можно почувствовать, как оно переполняет тебя, заставляет улыбнуться и блаженно прикрыть глаза. Валик прижимает Диму к себе крепче, знает, это тепло одно на двоих и слегка вздрагивает, ощущая, с какой легкостью блондинистая макушка касается его плеча. – Прости, что испортил тебе вечер – Дубин с сожалением поднимает взгляд вверх, как будто его слова отмотают время вспять. – Ты ничего не испортил, Дим, все в порядке. – Ага, как же – Дима грустно усмехается сам себе, – Ты хотел отдохнуть, выпить, с друзьями увидеться, а я своими прихотями все испортил. Приходится тебе меня как маленького опекать, будто сам не могу… – Все правда в порядке. – Гашпаров упирается подбородком в чужое плечо. « Ей богу как кот» подмечает про себя Дубин, – Я хотел провести вечер с тобой. Не важно в клубе или дома. Это нормально, что тебе может быть некомфортно, ты не должен делать то, что тебе не нравится. Ты можешь просто уйти. – Если бы все было так просто… – Просто попробуй. Ты не обязан делать все для других. У тебя тоже есть потребности и желания и если другие их не уважают, то стоит ли с ними вообще общаться? На это Дима лишь что-то мычит устало, уткнувшись носом куда-то в растрёпанный пучок, вдыхая аромат мятного шампуня. Они сидят так ещё какие-то время, пока фитиль свечи неспешно догорает и оранжевый свет окончательно не заполняет комнату. Им хорошо. Вот так, сидя на диване в небольшой гостиной, когда чужие руки обхватают поперек тела, прижимая ближе, когда тепло доходит до самого сердца. – Валь,– устало зовет Дима, не отрываясь от своего парня ни на миллиметр, – Я все ещё хочу напиться. – У меня есть бутылка виски. – Неси. А ещё… – Дубин слегка мнется, потупив взгляд куда-то в пол. Валик готов поклясться, он видел как щеки чуть заметно розовеют, – можно померить твое платье? Ты не подумай ничего, я просто я хотел попробовать как это и… – Хорошо. – отрезает Гашпаров, не давая Диме продолжить бессмысленное оправдание. Он все понимает и это понимание прекрасно читается во взгляде. ***

Ночной питерский ветер колышет занавески в Валиной спальне, а заодно и подол черного в золотых узорах платья. Дима его постоянно подтягивает, пытаясь скрыть острые колени, на что Гашпаров его своеобразно одергивает, кладет руку на плечо. Совсем невесомо, но от каждого такого жеста Дубин шептал тихое «прости» и пристыженно опускает руки. Пока Калигари продолжает говорить какие у Димы красивые ноги и что не нужно их стесняться, блондин перед зеркалом крутится. Тонкие бретельки чуть давят, открывают вид на почти резные ключицы. Верх чем-то напоминает ему корсет, такой же узкий, весь в сетке узоров, шнурков и кружева. Юбка чуть не достающая до колен игриво разлетается во все стороны, ложась красивыми воланами. Все это блестело россыпью маленьких цветов, вышитых золотой нитью. «На светлячков похоже» ловит себя на мысли Дима, когда его платье сияет от лучей жёлтого света торшера. Валик предлагал еще свои туфли на каблуке, но заранее было понятно, что они не по размеру будут. Еще и расшибется на них случайно. Из колонок неспешно разносится «Losing my religion». Дима, пританцовывая в такт музыке, берет с тумбочки бокал с виски, обхватывая стеклянную ножку тонкими пальцами. Валя смотрит на парня заворожённо, каждое движение улавливает. Вот янтарный напиток плещется в стекле, вот Дубин расслабленно отпивает и сразу же морщится от привкуса спирта в горле, вот он резко ставит бокал на место, так что несколько капель летят на стол. Гашпаров посмеивается над ним совсем по-доброму, точно как над ребенком. – Все же подаришь мне танец? – Калигари подходит ближе, приглашая, тянет руку. Диме кажется, алкоголя было слишком много. На трезвую голову невозможно так сильно чувствовать бабочек в животе. Или все дело в улыбке? Той самой, которую он видел в клубе, искренней и счастливой. Той самой, которая с блеском в глазах. Дубин в руках Валика совсем фарфоровый, сломать страшно. Поэтому его тонкие пальцы он аккуратно переплетает со своими. Вторая рука ложится на талию, чуть поглаживая, притягивая ближе. Валик чувствует щекотку чужой ладони на плече и горячее дыхание с запахом алкоголя над ухом. Они качаются, словно на волнах неспешного танца, соприкасаются коленями неловко, чувствуют себя единым целым, теплом и чувствами связанным. «Люблю», что прошептали они в унисон, застывает в воздухе. Бессмысленно, им все и без слов понятно, они это «люблю» прямо сейчас каждой клеткой тела почувствовать могут. Оно в каждом неловком касании, в каждом шаге по паркету, в переплетении рук. Дима иногда путается в ногах, Калигари на обувь наступает и все упасть норовит, но даже это момента не портит, только заставляет держать его крепче и бережней направлять . – Ва-а-ль – Дима хлопает глазами по-детски и так наивно тянет «а» в имени парня, – почему комната кружится? – Мы видимо слишком много выпили. – А я не упаду? – Я держу тебя, все в порядке. – Хватит с меня танцев на сегодня. – Как скажешь. Они оба в приятной усталости валятся на кровать. Дима устраивается головой на широкой груди Калигари и пьяно рассматривает свои устремленные в потолок руки. Валик вновь обхватывает его поперек тела. Так обоим теплее. – Эта твоя свобода такая интересная по ощущениям…– виски делает из Дубна поэта, не иначе. Тихий сонный голос лишь добавляет антуража. Он переворачивается лежа, прямо на Валике, и смотрит в глаза усталым, чуть плывущим взглядом. – и какая же? – как мягкая ткань, та, что у тебя на платье, та штука в коктейле… ну как там она называлась? Приятная такая… – мята? – да-да, она. Как тепло от тех свечек… А еще как твои губы… И Гашпаров сам к нему за поцелуем тянется. Плевать на страхи, на предрассудки, на чужие косые взгляды. Ведь только так можно почувствовать ту самую свободу. То самое счастье и тепло, тлеющие в сердце.