Слабость

Как звук по тонкой струне Любовь проходит по мне. (Flёur «Струна»)

Он сидел на диване в своем смешном фиглярском фиолетовом костюме, который теперь был изрядно потрепан, и смотрел на сжатые в замок пальцы. Лера только-только закончила разбираться с Олегом — его глаз беспокоил её сильнее всего, да и ребрам и прочим частям тела там досталось. Сначала Разумовский ей помогал, но потом она попросту вышвырнула его из комнаты, потому что руки у него тряслись. Лера помнила, что не один Олег сегодня был на волосок от смерти, так что на Сергея она не сердилась. Она вообще была удивлена, что он так долго продержался, если учесть, как его колотило в машине. Он сидел на диване и не двигался, хоть кровь из рваной раны над бровью залила ему лицо и разнесчастный костюм. Лера подошла и тронула его за плечо — он поднял голову, и Лера чуть не отшатнулась — лицо у него все было в какой-то пыли, грязи и подсохшей крови, и на всем этом явно были видны дорожки от слез. — Он меня возненавидит, — глухо сказал Разумовский. — Это всё произошло из-за меня. Не в первый раз всё из-за меня. Он меня возненавидит. — Сергей, тебе надо наложить швы, — тихо сказала Лера, не уверенная, что он её услышит. У неё были сильные сомнения, что Олег может возненавидеть Разумовского хоть из-за чего-нибудь, но она не была уверена, что сейчас Сергей вообще готов к каким-то разговорам. — Ты меня тоже ненавидишь? — вдруг криво улыбнулся он ей, и, заметив её оторопелый взгляд, сказал. — Не волнуйся, если так. Меня все ненавидят. Даже я себя ненавижу. Швы ему Лера всё-таки наложила — он даже не поморщился, просто безвольно позволил ей тормошить себя, как ей вздумается. Лера поняла, что надо оставаться тут ночевать — мало ли какая у людей реакция на стресс. — Я тебя не ненавижу, если что. Ты меня просто бесишь, — в итоге сказала она ему. Он вяло улыбнулся, явно не поверив. Через неделю-две, правда, всё вернулось на круги своя. То есть, конечно, Разумовский был нервный, взвинченный и издерганный, но он всё-таки стал похож на себя прежнего — занимался Олегом, копал на Вадима и этого из клана Дагбаевых, параноидально теперь проверял все лазейки, по которым их троих могли вычислить, язвительно шутил, но той опустошенности и ненависти к себе, которую Лера увидела тем вечером, она в нем больше не замечала. Может, он и притворялся, но Лере хватало проблем с Олегом, с учебой, с Кирей, который с гигантским подозрением теперь на неё поглядывал — ей было не до внутренних проблем Разумовского. Нет, её очень насторожил тот разговор в машине, но она, опять же, списала всё на нервы и страх за Олега. Правда, недели через четыре, когда Волков оклемался, и стало понятно, что мир не рухнет и за ними в ближайшее время ночью никто не придёт, она поняла, что хоть и хочет вздохнуть с облегчением, но вздыхать с облегчением пока рано. Они сидели с Олегом и тихо пили чай — Разумовский опять нашел себе какое-то дело в серверной — и Лера не знала, избегает ли он её персонально или и Волкова тоже. Олег неожиданно как-то помрачнел: — Лера, можно задать тебе один вопрос? Не знаю, может, это я себя накручиваю… Тебе не кажется, что Серый стал странно себя вести? Лера подумала, а что считается не-странным в плане поведения Сергея. — То есть страннее, чем обычно, — поправился Олег. — Он, конечно, весь на нервах, но его можно понять, Олег, он очень за тебя переживает, — признала Лера. — Не в этом дело, — сказал Волков, — глупо прозвучит, но ты когда ему швы снимала, он от тебя не дёргался? Лера действительно сняла Сергею швы через десять положенных дней — заживало всё на нем как на собаке. Она задумалась: — Нет, не особо, ругался, вертелся, ныл, но сами швы я спокойно сняла… Волков нахмурился, как будто самые серьёзные его опасения подтвердились. — Ты не поможешь мне кое-что проверить? Я сейчас позову Серого, понаблюдай за ним, ладно? Я потом объясню. Лера выпала в осадок, но кивнула. Она плохо понимала, что Волков подразумевает под «проверить», но душевное равновесие Разумовского отражалось и на её душевном равновесии… Волков неловко встал и наигранно пошарил по столу. — Серёж! Серёг! Разумовский осторожно и возмущенно высунул нос из серверной. — Ты мою зажигалку не видел? Я её продолбал где-то. — Меньше курить тебе надо, — буркнул Сергей, оглядываясь. — Тебе Лера ещё нотацию не читала на тему? Зажигалку он разом углядел, схватил её нервно и протянул Олегу. Тот нарочито осторожно взял её из рук Сергея, и тут Лера и вправду заметила странное. Она бы не обратила внимание, если бы Волков не попросил её понаблюдать — но теперь она видела: Волков коснулся Сергея, и тот дернулся. Непроизвольно, явно не успев совладать с реакцией. — Спасибо, Серёж, — Волков положил ему руку на плечо — и вот опять, реакция почти незаметная, как нервный тик, но если знаешь, чего ждешь — Разумовский снова дернулся от прикосновения Олега. — Посиди с нами, отвлекись от своих дел. — Нет-нет-нет, — затараторил Сергей, выворачиваясь из-под руки Волкова, — мне надо кое-что проверить… И он исчез быстрее, чем Олег успел ему слово сказать, только рыжие пряди и мелькнули. — Он от тебя дергается, — подвела итог наблюдениям Лера. — Как ты его касаешься. — Значит, мне не показалось, — грустно вздохнул Олег. — Я уж думал, это мои загоны. Хотел проверить, нет ли у него и на тебя такой реакции… Лера покачала головой. Она Сергея почти не трогала, он её избегал, но от рук её не шарахался. — Значит, дело во мне, — плечи Олега горько опустились. — Даже не представляю, когда и чем я его так обидел… Или что я сделал вообще… — Ты с ним говорить пробовал? — подала голос Лера. — Пробовал. Но ты ж знаешь Серёгу — на каждое слово он тебе выдаст десять, а особого смысла беседе это не прибавит. Лера вспомнила ту сгорбленную фигурку Разумовского, когда она спешно латала Олега, и его отчаяние: — Может, он думает, ты его ненавидишь? — Чего?! — Олег от неожиданности выронил сигарету и закашлялся. — Он был очень подавлен, когда мы тебя вытащили с того склада, — она кратко пересказала Волкову содержание беседы с не слишком вменяемым Сережей. — Он винит себя в том, что случилось с тобой, и очень переживает. Тебе надо с ним поговорить без обиняков, Олег. И, видимо, привязать его ко стулу, чтобы он опять не сбежал. Олег только цыкнул сквозь зубы. Лера ему не завидовала. Разумовский, конечно, был горазд болтать, но когда хотел — замыкался намертво. Показаться из серверной Сергей решился только поздно вечером — хоть они с Олегом и жили теперь в одной квартире — про Олегову Вадим теперь знал, и Волков вынужденно переехал к Серёже, но квартира была большая, и избегать Олега при желании было легко. Серёжа настороженно прокрался в коридор, а потом и на кухню — там никого не было. Олег рано ложился спать, потому что быстро выматывался, и Разумовский надеялся тихо что-то перехватить и так же тихо отползти к себе, не привлекая ничьего внимания. Но едва он поставил чайник, за спиной у него нарисовался Олег. И по его лицу Серёжа сразу понял, что избежать разговора не удастся. Он давно готовился к этому морально, но готов всё-таки не был. — Сядь-ка, Серёж, есть разговор, — Волков махнул рукой на диван. Сергей обреченно сел, ему ужасно хотелось сбежать под каким-то предлогом, но выражение лица Олега ясно говорило, что такого шанса ему не дадут. — Что с тобой происходит, Серый? — тихо спросил Волков. — И не думай, что я не заметил, как ты дергаешься, стоит мне тебя даже мельком коснуться. В чем дело? Если это я что-то сделал… — Нет, — Серёжа аж подпрыгнул, — Олег, как ты мог такое подумать? Это я просто… Это не с тобой связано. — Тогда с чем это связано? Я не понимаю. Ты шарахаешься от меня, как от прокаженного. Знаешь ли, я, конечно, виноват, что попался и доставил вам всем неприятностей, но такой реакции я не заслужил. Серёжа пришел в ужас: как Олег вообще мог подумать, что дело в нём? Как вообще может себя в чем-то винить? — Нет, Олеж, это уже мои тараканы…- слабо попытался выпутаться он. — Какие тараканы? — Олег не собирался оставлять его в покое и был в своём праве. — В чем твоя проблема, Серый? Вся проблема была в том, что большая (и первая) любовь (тм) пришла к Сергею Разумовскому слишком поздно. Ему стыдно должно было быть — такой умный человек и сразу не понял. Нет, он знал про великие чувства, смотрел кино, в конце концов, книги читал, но его никогда не накрывало так, и когда накрыло, он оказался не готов. В юности его это все мало интересовало — он бы решил, что это было ненормально, но он и так тогда знал, что сильно отличается от остальных, поэтому просто отмёл все свои сомнения на тему. Половое созревание как-то прошло для него без особых ломок и трагедий, подросткового отчаяния и подростковых же кризисов он не испытал — всегда был и так слишком взрослым для своих лет. Противоположный пол (или даже свой пол) его физически мало привлекал — «секс — это скучно, я читала» — он не понимал всей этой нервозности окружавших его мальчишек и разговоров, что вились вокруг девчонок и постели. Он все понимал, мозгом, но тело его было ко всему этому равнодушно. Он вяло пытался что-то делать, но явно не поспевал за окружающими, а потому обратил свой взор в другую сторону — в сторону книг, искусства и программирования. Пока он учился в институте, а его одногруппники гуляли, пили или спали с кем попало, он занимался делом и особо ничем больше не интересовался. Потом «Вместе» взлетела, Разумовский оценил прелесть гулянок, стал спать с какими-то девушками — его это не шибко впечатлило, он подумал, что дело в ориентации, переключился на парней, и понял, что дело не в ней. Нет, было хорошо, приятно, но он с облегчением утром хватал галстук с пола и уносился к своей драгоценной «Вместе», благополучно забывая, с кем он ночь провел. Он пытался какое-то короткое время быть как все и даже с кем-то там жить, но быстро понял — не хочется, не интересно, не его. Вот думать, как победить преступность — интересно, программирование — интересно, а люди — это не очень интересно. Конечно, в его жизни до «Вместе» был Олег. Но Олег-то в отличие от Разумовского был нормальным. Сейчас Разумовский думал, что уж лучше бы он тогда всё-таки понял, что к чему, переспал с Олегом, у них бы закрутился короткий, бурный и страстный роман с привкусом запретности и обреченности, они бы потом разбежались с самыми приятными горьковатыми воспоминаниями и забыли бы про друг друга. И он бы не испортил Олегу жизнь всем этим «не», не породил бы какую-то нездоровую созависимость. Уж лучше так, чем сейчас проходить через всю эту бетономешалку чувств. Но тогда Сергей в некоторых вещах был неприлично наивен, а ещё на больше вещей просто внимания не обращал. Спроси его кто тогда: любит ли он Олега? Он бы сказал — конечно, любит, а кого ему любить, кроме Олега. Тот ему за всех — и за друга, и за брата, и за защиту, и за опору, самый близкий его человек. Но вот спросили бы его: а влюблен ли он в Олега? Он бы тогда вопроса не понял. Сделай Олег первый шаг — может, Разумовскому и перемкнуло какие проводочки в голове, но Олег сам был ни в чем не уверен, сам измучился от непонимания себя, ориентации, будущего и всего прочего, поэтому дальше держания за руки в трамвае у них не дошло. И тогда, на тот момент, будем честны — Сереженьку это полностью устраивало. Проблема была в том, что его это не устраивало сейчас. Он не был уверен, когда в нем что поменялось, когда его чувство вышло из-под контроля. Он долго и очень ловко держал его в себе, и даже ему самому эта любовь не мешала. Тепло, которое всегда появлялось, пока Олег был рядом, не превращалось в маниакальную одержимость. Да, он понимал, что любит Олега, но любовь эта не была похожа на любовь нормальных людей, и Разумовский до истории с похищением Волкова был морально готов навсегда оставить её при себе, замолчать и никогда к Олегу с ней не лезть. Он мог с ней совладать. Да и что он мог сказать? «Олег, извини, я тебя чуть не убил, сломал тебе жизнь, испортил репутацию, даже сейчас втягиваю в сомнительные схемы, но вообще-то так люблю, что жить не могу?» Олег был жив, Олег его простил — и Сергей долго, очень долго считал, что этого достаточно, что Олег и так рядом, а большего ему ни в каком виде и не надо, потому что не надо было никогда. Но Олега похитили, и под Сергеем разверзлась бездна. Он вдруг понял глубину своих чувств, и она его ужаснула, почти как человека, который столкнулся с чем-то неизвестным и не поддающимся объяснению. Сережу швыряло и колотило — боль, страх, ненависть к себе, ненависть к тем, кто мучил Олега, горе, ужас — и все вот это, как на безумной карусели, сливалось в любовь, в совершенно невыносимое переживание, в то, что он не понимал, — и это всё воплощало в себе Олега и воплощалось в Олеге. Любовь, как оказалось, может принимать очень темные формы, может расти из очень темного места в твоей голове. Но и с этим бы Серёжа со временем справился, но любовь, вырвавшись на свободу, пустила корни, и теперь Сергею всё время хотелось быть подле Олега, прикасаться к Олегу, убеждаться, что Олег в порядке — последствие тех недель, что Олег был измучен и болен, а Разумовский ухаживал за ним и трясся над ним. Эта рутина перескочила в привычку с космической скоростью: посмотреть, как там Олег, спросить, не надо ли чего Олегу, прикоснуться к нему легонько — проверить, в порядке ли он, в сознании, дышит ли. И только убедившись, что Олег был в порядке, в сознании, и дышал, Сережа мог сам дышать. Но Олегу стало лучше, трогать его причин больше не было, а подавлять желание прикоснуться и проверить было мучительно, и у Разумовского чуть ли не тик начался, как он стал себя постоянно одергивать «Не трогай Олега, не надоедай ему». Олег же не виноват был, что Разумовский героически проходил пятилетку за три года и всю совершенно подростковую влюбленность за пару недель. «Вот тебе моя любовь, Олег, не особо чистая, не особо хорошая, но уж какая есть». И Тряпка. Тряпка-то никуда не делся, а контроль над собой Серёженька терял со страшной скоростью. Он знал, что может потерять его от страха или нервов, но, как оказалось, влюбленность — тоже отличный катализатор, потому что включала все вышеперечисленное и даже больше. Серёжа прямо чувствовал, что от шандарашавших его эмоций он вот-вот перегнёт палку, и от него останется один «белый и пушистый», ничего не понимающий, ни на что не способный. Он ужасно боялся этой беспомощности, этого вязкого ужаса почти перед всем, но, судя по всему, с любовью тут особо разницы не было. А ещё он боялся, что вот познакомится Олег с его второй, «тряпичной» стороной — и решит, что с него хватит. С Птицей Олег был знаком, и воспоминания эти явно не оставили ничего хорошего. Поэтому Серёжа старался держать себя в руках и держаться подальше от Олега. Но одновременно ему постоянно хотелось держать Олега в зоне видимости, и тут начиналась сказка про белого бычка. Поэтому каждый раз, как Олег его касался, Серёжу накрывала дикая паника, которая сменялась не менее диким желанием, чтобы Олег не отрывал свою руку никогда, и это сменялось стыдом и ненавистью к себе. И вот это-то всё и привело Серёжу к нынешней ситуации: он сидел с чашкой чая и ловил там свое отражение, пока Олег ждал ответа. Олег с бесконечным же терпением дождался, пока вскипит всё-таки чайник, заварил ему чай, но всем своим видом ясно показывал, что без разумного объяснения происходящему с Разумовским он не уйдет. Сергей смирился. Значит, он должен пройти и через это. Слова почему-то не шли наружу, хотя Серёжа старательно уже собирался минут пять открыть рот и начать. Только вот было ему что начинать. «Олег, я тебя люблю, поэтому не трогай меня, пожалуйста?» Но поговорить с Волковым было надо. Олег, Олег не обязан был страдать, только потому что Его Величество Сергей Разумовский не мог мысли сформулировать. — Я не могу так, Олег, — «Отличное начало, Разумовский, с козырей зашёл». Там, где раньше был Птица, теперь обиталось нечто сухое и констатирующее, внутренний отстраненный голос, бессменный наблюдатель, чтобы Сергей не сотворил чего, который никогда не мог удержаться от комментария. Олег смотрел на него, молчал и явно ничегошеньки не понимал. «Господи, какой же ты, Серёженька, слабосильный. Просто скажи, прими отказ, как подобает мужчине, пару дней будет неловко, потом все вернется на круги своя». — Я не могу так, Олег, — повторил Разумовский, — дело не в тебе, а во мне. Я не от тебя, образно говоря, шарахаюсь, а от себя. Я боюсь не твоих прикосновений, а своей реакции. Ты же знаешь мою историю, субличности, пятое-десятое. Птица не вернется, съели его, а вот Тряпка-то остался, этот белый-пушистый «я», беспомощный как новорожденный щенок, Птицу победить он не смог, себя защитить не смог, ничего он не может. Я не могу, не могу быть таким, жить так. Не могу позволить ему занять мое место. — С чего бы ему возвращаться, Серёж? — Олег смотрел на него спокойно, так спокойно, будто каждый раз при разговоре о Птице не дёргался сам. — Потому что я боюсь за тебя. Так боюсь, что схожу с ума. Потому что тебя опять чуть не убили по моей вине, и не надо начинать, Олег, мол, мы все обговорили, ничьей вины тут нет… Ты предупреждал меня. Говорил, что всё это было похоже на подставу. Ты был прав, и тебе хватает доброты не макать меня в это каждый раз, когда у тебя вилка из рук выпадает! Это было мучительно, как будто душу аки белье выкручиваешь и на веревку вешаешь. Но Олегу-то было хуже, вон, он совершенно ошарашен, даже не переспросил ничего, явно удивился, что Серёжа решился об этом заговорить. Раньше у них существовал молчаливый уговор не поднимать муть со дна без нужды. — Серёж, я никогда… — Да пойми ты, — Сергей неловко взмахнул рукой — чашка завалилась на бок, чай залил весь стол. «Великолепно, Разумовский, так держать». Его трясло. Его трясло, как в припадке. — Да пойми уже… Наконец, он выскреб из себя правду: — Я люблю тебя. Так люблю. И оно меня подтачивает, Олег, подтачивает, как вода плотину, и если я потеряю над этим контроль, ты получишь Тряпку на выходе. И всё полетит к чертям. Если уже не летит. Я не могу портить тебе жизнь ещё одним способом, Олег. Любовь делает меня таким слабым и беспомощным, а я не могу, не могу сейчас быть слабым и беспомощным, и проблема не в тебе, никогда не была в тебе, просто не трогай, Олег, не буди лихо, не трогай меня, оставь, отойди, а то тебя снова зацепит, и я не выдержу, если с тобой ещё что-то произойдёт из-за меня, — его всё-таки понесло, как в бреду, он вскочил, чашка жалобно звякнула, падая на пол. Сергей ощутил дикое желание забиться в угол и сжаться в комок, только бы не. Олег смотрел с недоумением и жалостью, все выходило даже хуже, чем Серёжа себе в самых мрачных прогнозах рисовал. — Серёж… — Олег сам встал, встревоженно двинулся к нему, даже руку протянул. — Не трогай! — «А вот и истерика, приехали, Разумовский» — Сергей неловко закрыл лицо руками, будто Волков его бить собирался. Олег опустил руку, посмотрел с такой тревогой, даже как-то жалобно, будто Сережа его смертельно обидел, под дых ударил. Сережа шарахнулся, не уверенный, что владеет собой, пролетел мимо Олега, хлопнул дверью в свою спальню и буквально по этой двери сполз. Он не слышал, что происходило за дверью, что там потом делал Олег, потому что Серёжу от стыда и презрения к себе попросту вырубило, он бы сейчас двух слов связать не смог, он мог только сидеть в своей комнате, закрыв глаза, заткнув уши, как будто ему пять лет, и пытаясь отгородиться от Олега всеми доступными способами или отгородить его от себя, Сережа не был уверен, что именно хотел сделать. Он проснулся ночью, там же у двери, наверное, вырубился, пытаясь успокоить нервы. Он не понял, что его разбудило — неудобная поза или ещё что. Было тихо, была уже глубокая ночь или совсем раннее утро — часа три или четыре. Сергей не помнил, где его телефон, так что время посмотреть не получалось. Он с трудом разогнулся, пытаясь привести себя в чувство. Вдруг раздался какой-то странный звук — то ли слишком неровный вздох, то ли стон, видно, он и разбудил Разумовского в первый раз. «Олег», — садануло у него в голове, его первая мысль теперь всегда была про Волкова. Он неловко — ноги сильно затекли — выбрался в коридор, дошел до комнаты Олега, замер, не зная, стоит ли нарушать Олегово уединение, только потому что Сережа что-то там услышал. Он много времени сидел с Олегом в этой комнате, пока тот болел, но раз Волков почти оправился, Сережа не знал, имеет ли право туда заходить. Но он уже так накрутил себя, что осторожно, стыдясь своих же страхов, открыл дверь, окликая: — Олег, ты спишь?.. Глупый вопрос. Олег, конечно же, спал, но, кажется, ему снился кошмар. Сережа хорошо был знаком с такими кошмарами — не когда тебя подбрасывает и ты резко просыпаешься, а медленный и мучительный сон, когда ты пытаешься проснуться и не получается. Олег то ли стонал, то ли всхлипывал во сне и кого-то о чем-то просил, но невнятно, ни слова не разобрать. Сергей замер, не зная, как его будить — Олег когда-то четко и недвусмысленно сказал, что будить его лучше издали и ни в коем случае его не трогать и не трясти — рефлексы могут взять свое, а он спросонья с ними не совладает. — Олег, проснись, — почему-то шепотом позвал Сережа. И уже громче: — Олег! Тот только сильнее заметался по постели. Серёжа осторожно подошел, склонился, вглядываясь, и постучал по тумбочке, чтобы вклиниться в Олегов сон. — Олег, проснись! Олег проснулся. Реакция у него, даже при всех травмах, оставалась потрясающей, а потому Разумовский на личном опыте понял, почему к спящему Олегу не стоит резко подходить. Понял, потому что обнаружил себя прижатым к кровати — Олег ему одной рукой горло вдавил, а коленом — ещё и в живот — Серёжа даже пискнуть не успел. Хорошо хоть пистолет из-под подушки Волкову хватило сознательности убрать — а то лежать бы Сергею ещё и под дулом пистолета. Олег загнанно дышал и, кажется, плохо соображал — или вообще не соображал — что делает. — Олеж, Олежа, — позвал Сергей полупридушенно, — ты не мог бы меня не убивать? Я, конечно, заслужил, но… — Серый, прости! — Олег очухался, отпустил его и рухнул на кровать, Сергей на пару мгновений позволил себе сжаться в комок и прокашляться, дав страху себя ненадолго затопить. — Прости, Серый, я не понял, что это ты… Больно? — Олег был напуган чуть ли не больше Серёжи. — Нет, — всё ещё сипло, но уверенно сказал Сергей. — Я малость растерялся. Он сел и помотал головой, пытаясь привести мысли в порядок. В комнате было темно, лица Олега разглядеть не получалось, но Серёжа смутно видел, как тот сгорбился на краю кровати и лицо в руки уткнул. — Прости, я… — Кошмар приснился, а тут ещё и я, — хмыкнул Сергей, — твою реакцию можно понять. Что снилось-то? Олег? Ответа он не получил. Он в темноте попробовал нащупать Олегово плечо, Олега трясло как в ознобе, видно, сильно перепугался за Сережу, майка вон, вся разом от пота промокла. — Олеж?.. Олег сжал Сережину руку, потом вдруг жалобно уткнулся ему в плечо, стиснул в объятиях — аж дух из Сергея выбил — и сухо, совершенно по-мужски, всхлипнул пару раз ему в шею. Вот теперь Серёжа испугался по-настоящему. На секунду он замер, как истукан, но потом вклинился внутренний голос — «Притуши свою трусливую сучью натуру, Разумовский, ему же плохо, сделай что-нибудь!» — и он наконец-то обнял Олега в ответ, чуть поглаживая его по спине — уж очень крепко Олег прижал Сережины руки к телу. Олег отпустил его так же резко, отскочил буквально: — Прости, Серёж, я не должен был… Ты же меня просил тебя не трогать… — Серёжа уже десять раз забыл, что он там в истерике Олега просил, и не сразу сообразил, о чём это он. — Всё в порядке, Олег, — медленно, как ребёнку, проговорил Сергей. — Всё в порядке, ничего страшного не произошло. Что тебе снилось? Олег со стоном откинулся назад: — Не помню. Муть. Просто чувство было такое… будто я хожу по кругу, знаешь, как будто День Сурка, и все повторяется, и я не могу никак вырваться… Прости меня, Сереж, что-то накатило. — Да я тебя отлично понимаю, — сказал Разумовский, он тоже откинулся назад, чтобы не пытаться в темноте разглядеть Олега и прочитать что-то по его лицу. — После того, что с тобой произошло — неудивительно. — Нет, — голос Олега звучал как-то странно, — дело не в том, что со мной сделал Вадим. Пытки — это вещь очень понятная, знаешь ли. Ты хорошо понимаешь, к чему это все идёт, а потому это не так страшно. Больно, но ужас не в этом. Боли я не боялся. Сергей подумал, а хочет ли он услышать, в чем ужас. — Беспомощность? — И это тоже, да, — тихо сказал Олег. Серёжа был почти уверен, что Волков лежит на спине и широко открытыми глазами смотрит в потолок, в густую тьму комнаты. — Беспомощность, бессилие — это страшно. Но я больше тогда, на крюке, боялся не этого. Это я был готов вынести. Но когда Вад написал тебе… Меня охватил такой ужас. Я так боялся, что ты придёшь, Сережа. Так боялся, что ты придёшь. — Чего?! — Сергей даже не знал, как на это реагировать. — Я думал, он же поймет, что это ловушка, кто в такую ловушку попадётся? Но вдруг. Вдруг ты придешь за мной. И они тебя убьют. И мой страх сбылся, надо сказать, — Олег горько хмыкнул в темноте. — Я же не мог бросить тебя там! — возмущенно зашипел Сергей. — Мог. И должен был вообще-то. Чему я тебя учил? — ещё более горько усмехнулся Олег. — Я сидел там, на складе, и смотрел, как тебе голову хотят отрубить. Я догадывался, что у тебя был план, но я не думал, что ты совершишь такой идиотизм и сам подставишься. Мне никогда не было так страшно, Сереж, никогда. Если бы я был вынужден бессильно смотреть, как тебя убьют… Или Леру. — Всё обошлось, — сказал Сережа. — Мы выбрались оттуда. — Мне было так страшно, когда я увидел тебя, а потом и её, — продолжил Олег, словно не услышав Сергея. — Всё думал, вот убьёт меня сейчас Вадим, и я не узнаю, что с вами произошло, выбрались ли вы. А не убьет — вдруг мне придется смотреть на то, что с вами сделают? Ты знаешь, я вообще-то даже рад, что это я Вадиму попался. Что жучок у меня в квартире выпал. — Олег, у тебя как с головкой-то? Это у тебя бред или стокгольмский синдром? Мне звонить в скорую или в психушку? Олег вдруг рассмеялся в голос. Весело как-то. Отчаянно. — Я всё время прокручиваю это в голове, никак отделаться не могу. Всё думаю — попалась бы им Лера, и они бы её запытали, Вадим в этом мастер. Они бы все из неё выбили, она сильная, но к пыткам мы её как-то не готовили. Они бы её просто… на раз сломали. Повезло, что она от меня ушла тогда вечером, быстро ушла. Или ты. Ты крепче Леры, но с тобой-то они даже церемониться бы не стали, убили бы и все, мы бы с Лерой даже ничего сделать не успели. Говорю же — повезло, что это я был. — Может, будь мы там вдвоем, мы бы отбились. Что ты сразу ужасы какие-то крутишь?! - Сереже от нарисованных картин тоже поплохело. — Волков, ты никогда особо развитой фантазией не славился, это моя прерогатива! Я понимаю, у меня с головой проблемы, но тебя-то куда несет? Олег притворно рассердился: — А откуда у меня оптимизм возьмётся? Лера ходит мрачная, ей это всё тяжело далось, ты надо мной то трясешься, то от меня шарахаешься, спина болит, руки не слушаются. По-моему, у меня как раз очень нормальная реакция! И вообще, если бы тебе…- Волков резко оборвал себя. — Чего, Волк? Говори, — дёрнулся Сергей. — Говори, раз начал! Олег неохотно и как-то сбивчиво продолжил: — Если бы тебе признались в любви, а потом сказали, что от этого больно и плохо и лучше бы этого не чувствовать, а потом этот человек бы сбежал от тебя в панике, ты бы тоже был немного расстроен. Комментатор в голове многозначительно молчал, но Серёже будто холодной воды за шиворот вылили. Он настолько долго варился в своей голове и в своих страхах и сомнениях, что не подумал, какое впечатление всё это на Олега произвело. Он как-то по умолчанию считал, что Олегу все эти Сергеевы переживания даром не сдались и жить мешают. А потому тот с облегчением воспримет, если Серёжа от него держаться подальше будет. Но если…если Олег… Он резко подался к Олегу, схватил его голову ладонями, притянул к себе близко-близко, чтобы разглядеть выражение лица — мина у Олега была какая-то смущенная и очень печальная. — Нет! — яростно рявкнул на него Сергей. Олег стал совсем растерянным и немного испуганным, но он не дернулся под Сережиными руками. — Нет, дело не в тебе, а во мне. Это мои загоны. Не смей! Не смей загоняться из-за моих загонов! Это я урод и не могу нормально ни во что человеческое, по-человечески не могу. Если бы я мог… ты заслуживаешь гораздо большего и кого-то гораздо лучшего. Я не могу позволить, чтобы рядом с тобой был кто-то… беспомощный, какой-то слабак. Я же сказал, Олег, я не могу портить тебе жизнь ещё одним способом — своей идиотской любовью! — Кто сказал, что для меня она идиотская?! — рыкнул на него в ответ Волков. Они оба ошарашенно замолчали, тяжело дыша. Сережа понял, что неслабо так давит локтем Олегу на грудь. Олег, видимо, понял, что сказал. Повисла пауза, которая грозила затянуться. Сережа судорожно соображал, что бы такое сказать, чтобы нарастающая неловкость не наросла до той степени, когда разговаривать будет уже невозможно. «Пиздец, нам уже за тридцать, а мы ведем себя сейчас как два подростка, не способных, не замявшись, слово друг другу сказать», — подумал Сережа. Глаза у Олега в темноте казались огромными и совсем темными - радужки не видно, будто там один сплошной зрачок. Сергею очень хотелось провести по линии скул, приложить руку к его лбу, но собственное тело словно увязло в меду или ещё какой хрени. — Серый, — совсем тихо прошептал Олег, — Серый, если я тебя сейчас поцелую, ты не сбежишь от меня с воплями, не забьешься в истерике или не разобьешь мне сердце? — Нет, — Сережа тоже начал говорить шепотом, но на большее, чем односложный ответ, воздуха все равно не хватило. — Уверен? — в голосе Олега проскользнула легкая ирония. — А то истерика будет у нас двоих. Как ты понимаешь, я сейчас тоже не в самом стабильном психическом состоянии… — Целуй уже, Волков, мать твою, не тяни кота за!.. Олег его поцеловал. Это вышло неловко, под каким-то не очень удобным для обоих углом, но Сережа действительно не рухнул в обморок, не забился в истерике и не сбежал в панике, так что он решил, что это можно считать победой. По крайней мере, он был готов рискнуть попробовать сделать это ещё раз. И ещё раз. Ну знаете, чтобы закрепить успех. Сергей Разумовский наивным человеком уже не был и понимал, что когда целуешься с кем-то на кровати, да еще и глубокой ночью, это несёт под собой определенные ожидания с обеих сторон. И обычно он — если дело дошло до кровати во всех смыслах — был только «за». Он был «за» и сейчас, просто мысль о сексе с Олегом пока не укладывалась в его голове. Он понимал, что дело может к этому прийти и, наверное, оно шло, но он был так тупо счастлив, что он может прикасаться к Олегу без дрожи или без страха ему надоесть, быть рядом с Олегом, просто трогать его и чувствовать, что вот он, Олег, относительно невредимый, теплый, настоящий, сам хочет к Разумовскому прикасаться, что дальше этого восторга его мысли не шли. Он бы, в общем-то, был абсолютно счастлив, даже если бы он мог просто изучить Олега, рассмотреть со всех сторон, провести руками, но он понимал, Волков ему — не игрушка-антистресс, и у него могут быть свои ожидания. Но когда Олег, спросив «Можно?» и получив утвердительный ответ, запустил Разумовскому руку под рубашку и перешел с поцелуями на шею и плечо Сережи, Сережа понял, что им нужно было сейчас совсем разное. Олегу надо было не столько тактильный голод утолить и страхи свои преодолеть, ему было по-человечески плохо после кошмара, плохо от того, что с ним произошло, и ему хотелось чего-то хорошего и приятного. Хотелось, чтобы рядом был кто-то теплый, любящий и отзывчивый, чтобы быстро (и страстно) снять напряжение, разогнать кровь, а потом наконец-то расслабиться и поспать. Олегу разрядка была нужна, а Сергею нужно было сначала справиться с бардаком в голове. То, что он справлялся с ним об Олега, многое говорило о Сережиной поганенькой натуре: Олегу сейчас необходимо было забыться ненадолго, а у Сережи никак не получалось отключить голову. «Да, конечно, — вылез снова сухой внутренний голос, — скажи ему: «Олег, давай-ка мы прервемся, пока я тут мысли в порядок не приведу, ты уж потерпи, я знаю, что твой стояк мне в бедро упирается, но мне нужно собраться с силами, перевести дух, разбросать лепестки роз…» Мы знаем, ты мечтал, это все будет более торжественно обставлено, вы с Олегом броситесь друг на друга с жутко серьёзными лицами, сгорая от страсти и срывая одежду, а вышло, что вы сейчас оба испуганные, запутавшиеся, он боится тебе сделать больно, а ты готов броситься к телефону, чтобы погуглить «можно ли разучиться трахаться за пять лет?» Никогда Сережа голову во время секса отключать не умел и завидовал ужасно тем, кто может. Секс для него всегда был… не про расслабиться точно. Про удовольствие — это понятно, может, даже про то, чтобы показать себя, но не про доверие. Не про близость. А сейчас от него хотели близости, а он не был уверен, что вообще способен раскрыться хоть перед кем-то. И от этого он начал паниковать, и понимал, вот сейчас его долбанёт, он потеряет контроль, на его месте появится Тряпка, и тогда у Волкова никогда на него больше не встанет. «Чего ты боишься? — не унимался внутренний голос. — Вы сейчас максимум друг другу подрочите, ни на что вас в таком состоянии больше не хватит, а дрочить, будем честны, ты умеешь. Мне, правда, очень интересно, если у вас дело всё-таки дойдёт до следующего раза, кто из вас под кого ляжет, вы же физически расслабиться оба не способны, вот это весело будет. Смазкой закупись заранее. В тройном объеме». — Сереж? — в голосе Олега слышалась неуверенность. «Пиздец, — подумал Сережа, — почувствовал». «Конечно, почувствовал, дебил, — сухо сказал внутренний голос. — Попробуй не почувствуй, когда ты весь как доска стал». «Заткнись!» — мысленно рявкнул Разумовский сам на себя и пару раз глубоко вдохнул. — Олеж, давай мы чуть-чуть притормозим… — тихо сказал он. Олег сразу от него отпрянул, и Серёже стало так стыдно, аж горло сдавило. Он прикоснулся к Волкову опять, дотронулся до плеч, провел совсем легонько по рукам и по груди. — Мы же всё-таки никуда не торопимся, дай мне тебя прочувствовать, дай мне понять, что тебе нравится. Не торопись, ладно? А то у меня такое чувство, будто у нас тут соревнование «кто быстрее?». Олегу хватило юмора, чтобы это не комментировать, но он все-таки немного расслабился, а с ним расслабился и Серёжа. Он не знал, как объяснить Олегу, но надеялся, что тот поймет, что всё это, всё происходящее — просьба: «Дай мне раскрыться, дай мне довериться, дай мне прикоснуться к тебе, чтобы ты мог прикоснуться ко мне, дай мне понять, от чего тебе хорошо, чтобы я понял, от чего хорошо мне, потому что твое тело для меня пока — как минное поле. Да и своё тоже. Я так долго, так надолго потерял над ним всякий контроль, что теперь не знаю, что там моё, какие желания там мои, и я боюсь своего тела и разума, потому что они меня уже предавали, и я не хочу, чтобы это встало между нами сейчас». Но он не мог этого сказать, не знал, как это сказать, он мог только вести руками и губами по телу Олега, словно проверяя и себя, и его. Но Олег его понял, Олег всегда был слишком к Сереже добр, и он позволил ему это, взять всё в свои руки, идти медленно, прикасаться легко-легко. Наверное, Олегу было надо совсем другое. Наверное, ему надо было всё на нервах, грубо, жестко, чтобы можно было почувствовать себя как никогда живым. И когда Сережа взял его руку и вложил свою и хрипло прошептал: — Покажи мне, как ты любишь, — это, наверное, тоже было не совсем то, на что Волков рассчитывал. Но Олег покорно взял Сережину руку, и завёл к себе в трусы, и сомкнул Сережины пальцы на своем члене, и направлял суетливые движения Серёжи, и Разумовского проняло это чуть ли не до слез. И Олег всё-таки кончил ему в руку, протяжно застонав, больше собственными усилиями, чем усилиями Сережи. Но всё-таки Олег кончил и размяк, и короткие прядки его прилипли ко лбу от пота, и в слабом утреннем свете Сергей уже мог разглядеть его, разглядеть нормально, а не щуриться в полумраке, и во взгляде Олега он видел странную нежность, которой никогда не видел раньше. Какую-то нежность к чужой слабости, к чужой скованности, к нему, Сереже. Оно всё было какое-то неловкое, и причина была в нём самом, Серёжа это хорошо понимал. Это он был неловок, он не мог заткнуть свой внутренний диалог, но Олег был с ним мягок, и эта-то мягкость и позволила Сергею наконец-то от всего отвлечься, сосредоточиться на каких-то своих ощущениях, а не на попытках понять, что и как нормальные люди делают, когда у них секс не на одну ночь и надо думать всё-таки, какое впечатление ты произведешь на партнера. Его наконец-то захлестнуло возбуждение, дыхание сбивалось, и Олег целовал его за ухом и шептал Серёже что-то неразборчивое, но ласковое, приспуская с него эти дурацкие штаны. Желание накатывало на Серёжу волнами. Просто с каждым Олеговым движением новая волна поднималась чуть выше, держалась чуть дольше, и Серёжа стонал, потому что когда оно так накатывает — это сложно держать в себе. И когда оргазм наконец-то выгнул его, тепло и наслаждение, переплетаясь, пошли от паха по телу, приятно отдаваясь в животе и неприятно — в лопатках, он ощутил странное спокойствие. Он лежал, пытаясь отдышаться, и понимал, что он просто слабый, дерганный, какой уж есть, и пусть уже Олег это увидит, потому что Сергею нечего ему больше раскрывать. Потом он ещё позволил себе — именно позволил — поластиться к Олегу, прикасаться-прикасаться-прикасаться, уже не так отчаянно, а с большей нежностью, но, наконец, он почувствовал, что вымотался, и свернулся под одеялом. Брюки и рубашка где-то там валялись — всё равно пойдут в стирку после сегодняшнего дня. Они с Олегом молчали, Олег никогда не был особо разговорчив, да наговорились они этой ночью на месяцы вперед, и Волков устал, и Серёжа устал, но он знал: он закроет глаза, отрубится, и вот это все между ними, что происходит сейчас, останется позади. — Насколько это было ужасно? — мягко спросил Разумовский. Олег странно на него посмотрел. — После секса в тебе неожиданно проснулась жажда крови, и ты ищешь повод меня прикончить? Типа, если я скажу что-нибудь кроме «Это было упоительно», ты… — Нет, я просто…просто мне показалось, что это всё прошло не так, как ты хотел, — Сергей прямо ощущал, как тупо это звучит, но внутренний комментатор на время заткнулся, и поэтому краснеть Серёже пришлось в одиночку. — Мы с тобой ещё поговорим потом, Разумовский, на тему твоей манеры делать преждевременные выводы и лететь впереди паровоза. Но только не сейчас, — Олег усиленно держал строгий тон, потом смягчился. — Не дёргайся, Серый, все было хорошо. Ты слишком много думаешь. — Хотелось как-то поторжественней, что ли, — буркнул Разумовский, чувствуя себя подростком, которого взрослые умные люди всерьез не воспринимают, — шампанское, мягкое освещение, лепестки роз… — Бойтесь ваших желаний, — фыркнул Олег и замолчал, будто на полуслове. — Чего, Волк? Говори! — Сережа слишком хорошо Волкова знал. Тот смущенно продолжал играть в молчанку. — Давай, колись, раз уж начал. Волков ещё более смущенно вздохнул. Смущенный Олег выглядел совершенно умилительно, но Серёжа не позволил себя отвлечь. — Была у меня одна…особа. Ещё когда служил. Не делай такой лицо, Разумовский, ты сам попросил рассказать. Очень романтичная натура. И она решила как-то ее проявить. Шелковое белье, лепестки роз… И когда мы уже завалились на это белье и эти лепестки, выяснилось, что в эти лепестки затесалась парочка или не парочка очень черных жучков, они, видно, в цветках обитались. Мало того, что она своим визгом, когда по ней что-то поползло в процессе секса, чуть соседей не перебудила, так ещё мы потом полночи из этого белья лепестки вытряхивали и сметали. Фиг что с этого шелка соберешь. Как ты понимаешь, продолжения никакого не было, и теперь с лепестками у меня не самые приятные ассоциации, и если ты вдруг… И чего ты ржёшь, Разумовский? Я ему про такое травматичное событие рассказываю, буквально душу раскрываю — а он ржёт… В прошлом, пока он ещё был на вершине успеха, Разумовский ненавидел просыпаться в чужой постели. Нет, конечно, пытаться выпроводить кого-то из своей тоже бывало не очень приятно, но он всегда мог организовать второму участнику процесса завтрак в постель и кофе, свежую рубашку и срочные дела на работе себе. А вот просыпаешься в чужой — судорожно собираешь с пола вещи, тщетно пытаешься настроить себе воду в чужом душе и влезть потом в смятый пиджак. И нормально одноразовым станком не побреешься. Поэтому, когда мог, он уведомлял второго участника, что у него ну очень срочный апргрейд Вместе в пять утра, так что было очень приятно познакомиться, ты был(а) просто великолепен/великолепна, ну, до встречи. И ещё ему всегда не нравилось чувство дезориентации, когда ты просыпаешься в другом месте. Особенно эта нелюбовь и даже страх усилились, когда он проснулся, ничего не понимая и не помня после Кутха, в той камере в крепости. Сейчас всё было не так драматично, он открыл глаза, увидел знакомые обои, понял, что он в комнате Олега, через пару секунд вспомнил, что он тут делал и делает, выдохнул. Он иногда дремал рядом с постелью Олега, пока тот болел, так что особо испугаться не успел. Олега рядом не было, видно, тот уже встал. Большой вопрос — почему Волков не разбудил Сережу: то ли пожалел, то ли хотел привести себя в порядок в одиночестве. И, если честно, Сережа был этому рад — ему тоже надо было несколько осмыслить произошедшее. Он слышал какие-то звуки с кухни — Олег явно что-то готовил, но Сергей пока не был морально готов встретиться с Олегом. Он пополз в душ и долго стоял под горячей водой, пытаясь сделать так, чтобы начавшие его грызть сомнения не загрызли хрупкое душевное равновесие окончательно. Он вполне мог представить, как Олег начнёт завтрак со слов «Всё было хорошо, но…» А «но» было очень много — их и без того запутанные отношения, с огромным чувством вины со стороны Сережи и недосказанностями со стороны Олега, история с людьми, мечтающими Сережу буквально порубить, Чумной доктор и Лера, нестабильная психика Разумовского… Это всё, плюс роман с Олегом, который — им обоим было понятно — ни к чему хорошему привести не мог, дал бы взрывную смесь. И потом, Сережа был уверен в том, что чувствует он, но совершенно не был уверен в том, что чувствует Олег. Несмотря на Олеговы слова вчера… мало ли кто там чего на эмоциях сказал, Олегу могло быть просто плохо, просто захотелось какой-то близости, он мог тупо закрывать гештальт за тот не случившийся роман в юности. Сережа знал, что он себя очень тупо накручивает, что надо поговорить с Олегом, что рано делать какие-то выводы, но ему хотелось морально собраться — чтобы если ему скажут «нет», он бы не расклеился и не растёкся печальной лужицей прямо на кухне. К тому же, ему меньше всего на свете хотелось снова вносить в и без того бурную по вине Серёжи жизнь Олега ещё больший хаос и сумятицу. Не будет ли лучше все-таки отступить и оставить всё, как есть? Он не знал, он не был уверен, а ведь Сергей Разумовский был всегда уверен в своих решениях. Но он понял кое-что прошлой ночью, он понял, что Тряпка не проснётся из-за его глупой влюбленности и его совершенно несуразной любви, потому что любовь — это никогда не проявление слабости. Любовь делает тебя сильным. Когда тебе есть кого защищать — ты становишься сильнее. Когда бы там Тряпка ни вылез — он вылезет, потому что Серёжа не мог справиться с собой, но точно не по вине того, что Сергей Разумовский кого-то любит. Сережа вылез из-под душа, оделся и постарался твердым шагом отправиться к Олегу. Олег и правда был на кухне, и правда готовил завтрак, и выглядел как всегда и вел себя как всегда. Олег был вечным островком стабильности, опорой в неустойчивой болотистой местности жизни Сережи, и тому полегчало просто от одного вида Волкова. — Уже накрутил себя? — вместо приветствия сказал ему Олег. — Почти, — признался Сережа, — ты же знаешь, как меня обычно несёт. — Знаю, — кивнул Волков, — и понимаю, почему ты такой. Давай поговорим. Иначе ты и завтрак в себя не впихнешь. — Но он есть? Завтрак? — попытался разрядить обстановку Серёжа. Волков молча, в притворном возмущении, бухнул перед ним тарелку. Выглядело и правда вкусно, но Сергею кусок в горло не лез. Он взял вилку и принялся вяло там копаться. — Серёж. Серёжа бросил свои ковыряния. Он поднял взгляд на Олега, тот смотрел на него со странной нежной печалью, от которой у Сережи защемило сердце. — Серёж, я могу быть много кем для тебя, но я не могу быть подпоркой ещё и твоему душевному здоровью. Я готов тебе помогать с этим по мере возможности, но я не готов к тому, что вся твоя стабильность зависела только от меня, понимаешь? Любовь не… — Не сделает меня настоящим мальчиком, я в курсе, Олег, — тихо сказал Сережа. Олег был прав, он всегда прав. — Я не это имел в виду, Разумовский. Меня тревожит, что чувства заставляют тебя совершать опрометчивые даже по твоим меркам поступки. И та твоя истерика насчет — как ты там назвал одну из своих личностей? — Тряпки… — Он здесь не будет мне мешать, — твёрдо сказал Серёжа. — Я кое-что понял и про него, и про себя. Олег с сомнением посмотрел на него: — Я не хочу быть причиной очередного твоего срыва. Раньше ты бы не поскакал за мной без команды, в готовности чуть ли не чистое самоубийство совершить, чтобы… — Вот именно, Олег, — Разумовский швырнул возмущенно зазвеневшую вилку, - раньше, раньше бы я за тобой не поскакал. Он посмотрел Волкову прямо в глаза, чтобы удостовериться, что тот его правильно понял. — Я не могу дать тебе гарантий, Олег. Но я изменился. Олег понял его правильно. Он вздохнул. Серёжа очень неуверенно, почти боязно протянул ему руку через стол — вот он я, как есть, ты можешь меня оттолкнуть, я не рассержусь, но я попробую, если ты позволишь — Олег медленно и осторожно её взял, их пальцы переплелись. Они довольно долго просто сидели и смотрели друг на друга. Говорить уже ничего было не надо. И Серёжа почувствовал, как его заполняет теплом, как тепло нарастает и идет изнутри, там, где после всех ужасов, болезни и кошмаров, после всего отчаяния и всего произошедшего, на дне его глупой души всё-таки осталась надежда, и теперь она росла, росла… Нет, прошлое никуда не исчезло, оно их никогда не оставит, и Тряпка там по-прежнему где-то есть, но человеку — даже такому, как Разумовский — сложно перестать надеяться. — Хватит лыбиться на меня, Разумовский, — с деланной грубостью буркнул ему Олег. - Ешь уже свой завтрак. Сергей уткнулся в тарелку, но улыбался своему завтраку ещё довольно долго. Лера нашла Разумовского, где и ожидала, — в серверной. Он бодро стучал по клавиатуре, даже не обернувшись на звук открывающейся двери, но явно её заметил. — Сергей, ты не хочешь пояснить происхождение пришедшей сегодня суммы на мою карточку? Я думала, ты платишь мне в счет долга моих родителей, а как я… Разумовский с раздражением от неё отмахнулся: — Ты же родителям сказала, что где-то работаешь. Будет странно, если ты столько времени работала, а денег у тебя больше не стало, как будто тебе зарплату не платят. Гордо отдашь родителям часть или всё — или как захочешь. Для поддержания легенды. Я примерно прикинул, сколько бы ты должна была получать при подработке в месяц, рассчитал сумму за те месяцы, что ты на меня работаешь и вот… Не волнуйся, эти деньги абсолютно легальные, это даже не отмытая сумма, у «Александра Воронова» есть ИП, я там иногда приложения пишу с платным функционалом и всем таким, и ещё кое-какие проекты по мелочи… — Зачем? — удивилась Лера. — Тебе денег не хватает? — Нееет, — потянул Сергей, — это как тренировка, понимаешь? Чтобы форму не терять. Лера не очень понимала, но кивнула. — Так что с этой суммы заплачены все налоги и с «моей» стороны, и с твоей, и даже в пенсионный фонд отчисления я перевёл. Не волнуйся. Вон там документы все тебе распечатал, если вдруг кому показать надо будет: договора, все такое. Но часть долга — как и обещал за спасение Олега — я тоже погасил. Он щелкнул пару раз мышкой и ткнул пальцем в один из мониторов — там вывелись отчеты и электронные чеки о переводах денег в несколько коллекторских агентств. Очень приличный кусок суммы. Очень. — Она была бы больше, — мстительно заметил Сергей, — но ты проштрафилась: мне на том складе чуть голову не отрубили. — Не отрубили же, — раздраженно буркнула Лера, но потом всё-таки сказала: — Прости, я немного растерялась там. Испугалась за тебя. — Ничего страшного, ты права — действительно не отрубили, — хмыкнул Сергей. - Кстати, я нашел человека, который слил мой заказ из «Хольт Интернешнл». — Он ещё жив? — О да, но немножко обеднел. И репутация у него сильно подпорчена. И несколько весьма приватных деталей его частной жизни оказались… — Я поняла, поняла, — замахала руками Лера, — хватит. Сергей хищно ей улыбнулся. Лера закатила глаза, но промолчала. Она уже направлялась к двери, но потом всё-таки обернулась: — Ты же знаешь, что я пошла бы спасать Олега и без твоих денег? И попыталась остановить тех людей? Разумовский посмотрел на неё каким-то очень серьезным взглядом и кивнул: — Поэтому я тебя и выбрал на роль Чумного доктора. — И я тебя действительно не ненавижу. Он вдруг улыбнулся, по-настоящему улыбнулся, а не оскалился, с каким-то странным мальчишеским весельем в глазах: — Знаю. Я тебя только бешу и раздражаю. Лера улыбнулась ему в ответ и плотно закрыла за собой дверь.