Шрамы и ошибки

бета - aleks mac Говорят, что шрамы украшают мужчину. У мастера Сюя их несколько. Окольцовывающие на ногах (говорят, их ему оторвали, а потом прирастили обратно), несколько шрамов от ядовитых стрел на груди и бедре (выручал главу своего ордена из хитроумной ловушки) и глубокий шрам от духовного клинка великой мощи под левой лопаткой (закрыл собой от удара демонического повелителя, вступившего в схватку с тем самым главой ордена). Мастеру Сюя есть чем гордиться. … Говорят, что шрамы украшают мужчину. У бывшего раба Цзю все тело испещрено шрамами. Больше всего на спине: от плетей, ножей и палок. Есть несколько шрамов от мечей, в том числе духовных, — самый последний под левой лопаткой; чудом сердце не пробило, — от зубов демонических тварей и от стрел. Шрамы у раба — признак его непокорности, и Цзю старается не демонстрировать их и скрывать всеми доступными способами. … У мастера Сюя и раба Цзю разные судьбы и разное положение в обществе, но есть и кое-что общее. Один маленький секрет, объединяющий их (вернее, все благоразумно делают вид, что секрет, так как жить охота). Мастер Сюя и раб Цзю на самом деле — один человек. А именно: лорд пика Цинцзин ордена Цанцюн, Шэнь Цинцю. И он ненавидит шрамы! Шрамы — никакое не украшение. Шрамы — признак слабости получившего их, особенно заклинателя; знак того, что он с чем-то не сумел совладать. Тот, кто говорит, что шрамы украшают, на взгляд Шэнь Цинцю, просто трусит признаться самому себе, что слаб и жалок. Что ленив и не стремится стать лучше, осторожнее, быстрее, умнее и решительней, чем был. Что ему проще объявить свой позор наградой, нежели понять свои ошибки и больше такого не допускать. Свои шрамы — и новые, и старые, — лорд Шэнь знает наперечет. Каждый он учел, сделал вывод и больше так глупо не подставится, не раскроется, не позволит нанести себе удар. Он не гордится ими, не выставляет напоказ; впрочем, и бросаться на того, кто их случайно узрит, он не будет. Он не безгрешен, в его прошлом было много бед, но он пережил их все и ступает дальше с высоко поднятой головой, назло всем штормам перемен. … Когда говорят про шрамы, обычно подразумевают телесные, но как относиться к душевным? Они не украшают, они не оскверняют, их не видно невооруженным глазом никому. Но жить с ними непросто. Каждый миг, несмотря на боль, идти дальше, что-то делать, к чему-то стремиться, улыбаться — очень тяжело. Еще тяжелее, если приходится это делать вместе с теми, кто эти шрамы тебе и нанес. … — О чем задумались, учитель? — не вздрогнуть, когда эти руки ложатся на плечи, почти невозможно, но Шэнь Цинцю справляется. Он уже стал привыкать к его присутствию в своей жизни. В конце концов, раз сам выбрал решить эту проблему таким образом, самому и отвечать. — О будущем. И о прошлом, — отвечает он, старательно не обращая внимания на привалившееся к его спине тело. Дикие звери чуют страх; слабость здесь непозволительна. К тому же о каком страхе можно говорить, когда в дрессировке наметился прогресс: зверь перестал грубо его хватать, оставляя следы, да и вообще касаться, когда это неуместно. Теперь он знает об отношении Шэнь Цинцю к шрамам и старается не допускать появления новых. Больше не допускать. — А я думал, обо мне, — в голосе его собеседника проявляются капризные нотки, но хватка не становится крепче. Шэнь Цинцю сдерживает улыбку: зверь усвоил-таки, что усиление объятий дает результат, прямо противоположный желаемому. Это хорошо. — Мы виделись сегодня утром, — говорит Шэнь Цинцю. — Так значит, вы по мне не скучали? — в голос зверя закрадывается обида, а Шэнь Цинцю вновь чудится, как трещит ткань реальности. — В Цанцюн сегодня был новый набор адептов. У меня не было времени скучать… Бинхэ, — отвечает он, заставляя себя расслабиться в руках зверя (произносить его имя невероятно тяжело, но, учтя ошибки, Шэнь Цинцю допускать их более не намерен). — По мне да, а по османтусовым пирожным? — вкрадчиво интересуется зверь, ставя поднос с теми самыми пирожными на стол. Он тоже учитывает все и запоминает. Вот запомнил, что Шэнь Цинцю будет благосклоннее, если захватить с собой сладости, и беззастенчиво этим пользуется. (Это не очень хорошо, что дрессура обоюдна, но по здравом размышлении в этом нет и ничего плохого: наоборот, так меньше шансов наделать ошибок и оставить новые шрамы друг другу.) — Даже по ним, — отзывается Шэнь Цинцю и усаживается за стол. Зверь тут же проворно наливает две чашки чая и усаживается рядом, стараясь заглянуть в лицо. Шэнь Цинцю отгораживается веером (смотреть на него все еще неприятно, и ноют шрамы; он стал очень красивым, метка ему несказанно идет, у Шэнь Цинцю все наоборот). — Вы стесняетесь меня или вам до сих пор мерзко смотреть? — зверь не глуп и, раз подметив последовательность действий, делает правильные выводы. Но Шэнь Цинцю не собирается их подтверждать. — Будь мне мерзко, я бы не сидел рядом, не позволял себя касаться и уж точно не говорил бы с тобой, — произносит он. — Так может, у вас просто не осталось выбора, учитель? — говорит зве… Бинхэ. — Когда вы умудрились выбраться из Водной тюрьмы и вытащить главу Юэ из расставленной мною ловушки, помнится, со мной случилось искажение ци, едва не уничтожившее мир. И чтобы подобное не повторилось, вы заключили со мною договор, по которому признаете мои качества и способности, вновь возвращая меня в ряды учеников. Но только ради мира, ваше отношение ко мне ведь не поменялось, не так ли? — Мне неприятно вспоминать тот день, — произносит Шэнь Цинцю, отпивая чай. — Ах, даже так? — Ло Бинхэ взволнован. Того и гляди, вскочит и перевернет стол. Шэнь Цинцю вздыхает. Зверь слишком зациклен на том, чтобы получать от него лишь одобрение. Точно ребенок, который желает, чтобы весь мир прогнулся под его хотелки. Надо бы взять за грудки, встряхнуть как следует: оглянись и прими то, что мир жесток и по-твоему не будет никогда, хоть лоб себе расшиби. Но это бесполезно. Силой мальчишку не убедили до сих пор, приходится изыскивать другие методы (осваивая их вначале самому). — Только так, — произносит Шэнь Цинцю и, резко ударив духовной силой Ло Бинхэ в спину, толкает к себе в объятия. — Я мог бы в тот день позволить главе, своему Ци-гэ, убить тебя, Бинхэ. В искажении уязвимы все, даже Синьмо не стал бы помехой. Да, привести мир в равновесие, не допустив катастрофы, было бы гораздо тяжелее, но совместно праведные заклинатели бы справились. Но я сделал иной выбор: я выбрал спасти своего палача. Чтобы совместно изменить мир; чтобы у тех, кто стал дорог и мне и тебе, не появилось шрамов на душе; чтобы они не натворили ошибок. Еще больших, нежели я, нежели ты. Я переступил через себя и свою боль и принял тебя, о чем мне всегда будет напоминать шрам на спине под сердцем. Но, глядя на твое поведение, на эти детские истерики из раза в раз, невольно думаю: «Я опять ошибся. Опять поверил не в то и доверился не тому. С несносным ребенком невозможно ни нормально враждовать, ни нормально дружить». — Я не ребенок! — Ло Бинхэ едва не рычит от обиды и злости, но из объятий выбраться не пытается. Он до боли хочет быть нужным учителю и ради этого готов даже смирять свою гордыню. Шэнь Цинцю надеется на это, устало прикрывая глаза. Никому не расскажешь, сколь сложно дрессировать зверя, не сорвавшись самому. Он не всепрощающий добрый наставник, он — завистливая, эгоистичная тварь. Он бы в тот день с удовольствием позволил брату убить мальчишку, да несколькими часами ранее, когда бредил в цепях, узрел будущее. Узрел мир без Цанцюн, мир, слитый с Бездной и Царством демонов воедино, исполосованный шрамами иных реальностей, и людей, обреченных влачить существование скота. А главное, увидел убитого Ци-гэ и спятившего зверя… нет, Ло Бинхэ, утратившего разум и душу из-за него. И последнее должно бы его обрадовать, да не вышло; до боли мальчишка был похож на него самого после предательства Ци-гэ. Не давая клятв, не будучи хорошим, как же Шэнь Цинцю… почему он так запал полукровке в душу, что свет стал не мил без него? Никто не держался за Цзю так, никому и Цинцю не был нужен. А оказалось, что он ошибался. Ранил, рвал, оставлял шрамы и себе и тому, кто верил в него, как в бога. Ослепленный ненавистью глупец, погубивший мир. И когда высшие силы внезапно чудесным образом исцелили его тело и освободили от кандалов, он решил сделать доброе дело. Последнее, как ему казалось. Он успел тогда вытащить Юэ Цинъюаня из западни, закрыв его попутно от нескольких стрел, а завидев мальчишку, решил ему соврать, будто сожалеет, что был не лучшим наставником. И с чистой совестью уйти. В бродячие заклинатели, чтобы все отвязались наконец (его репутации тогда, почитай, уже не существовало, и вернуться на пик он не мог). Вот только он не ожидал, что у Ло Бинхэ, увидевшего, что он выбрался и спас Юэ Цинъюаня, начнется сильнейшее искажение ци, и он, не понимая, что творит, активирует Синьмо, пытаясь слить три мира в один. Не ожидал, что они с братом вдвоем кинутся останавливать мальчишку, но подстегиваемый ядом Шэнь Цинцю окажется рядом на миг быстрее… чем решивший пронзить демона Сюаньсу Юэ Цинъюань сможет убрать меч и не попасть в оказавшегося впереди Шэнь Цинцю… … Шэнь Цинцю до сих пор ловит себя на мысли, что лучше бы клинок не промахнулся мимо сердца. Тогда все, что он сказал этим двоим на, как ему казалось, смертном одре, не нужно было бы потом, на больничной койке, додумывать и приводить в законченный вид. (Зато, оказавшись на грани смерти, он наконец услышал от Ци-гэ правду о том, почему брат не явился за ним к Цю.) Не пришлось бы выслушивать рыдания мальчишки и заверения, что тот хотел признания, а играть с трупом учителя вообще не собирался, это все Синьмо. Не пришлось бы уверять, что договор между ними, — что Ло Бинхэ не звереныш, а его ученик, и Шэнь Цинцю будет любить и ценить его, — не заключен лишь для того, чтобы мир остался цел, а до самого Бинхэ учителю по-прежнему дела нет. Не пришлось бы лгать. Но он солгал, и мир, этот гребаный мир, что оставил ему столько шрамов, внезапно пришел в равновесие. Тогда Шэнь Цинцю решил рискнуть. Решил перекроить себя и приручить зверя лаской и заботой. Чтобы больше не висеть в цепях, чтобы не терять родного человека, чтобы не калечить этого мальчишку еще сильнее, обращая в такого же ублюдка, как он сам. Он учел все свои ошибки и приступил к планомерной работе. Но, Небеса, как же это сложно: переступить через ненависть к более удачливому, чем ты, и принять его, когда он не желает ждать и рушит нахрапом все, с таким трудом возведенное. Шэнь Цинцю сильный, но и для него есть свой предел. — Мне просто страшно, учитель, — произносит Ло Бинхэ, прерывая воспоминания Шэнь Цинцю. — Страшно, что это все сон, жестокая игра, затеянная вами, чтобы потом ударить меня побольнее. Поэтому я так тороплюсь получить подтверждение ваших слов, простите. — Ты — не единственный, кого пугает происходящее, — говорит Шэнь Цинцю, аккуратно веером поглаживая Ло Бинхэ по спине. — Поэтому я и настаиваю на нашем постепенном сближении как учителя и ученика. Мы слишком долго ненавидели друг друга; если поторопимся с изменениями, обещать, что не причиним друг другу новой боли, не совершим новых, непоправимых ошибок, лично я не могу. — Этот ученик постарается держать свои опасения в узде и не торопить события, — помолчав немного, наконец произносит Ло Бинхэ. — Что ж, в таком случае можешь отпустить меня, сесть обратно на свое место и отчитаться о проделанной тобою сегодня работе, — произносит Шэнь Цинцю. — А поцелуете? — Ло Бинхэ неисправим, но, к счастью, сворка уже в руках Шэнь Цинцю, и тот знает, как за нее нужно дернуть. — Потакая звериным потребностям, ты испортишь все, чего мы достигли, — осаживает он Ло Бинхэ. Ло Бинхэ смиряет задор и садится обратно на свое место. — Сегодня я уладил конфликт… — начинает он свой рассказ. Шэнь Цинцю внимательно слушает, кивая в нужных местах, и надеется про себя, что, грамотно дрессируя мальчишку, сможет не только не допустить новых шрамов на их душах, но и, возможно, сгладить часть старых. В конце концов, повелитель демонов не будет соперничать с праведным заклинателем за его пост. *** Говорят, что шрамы — украшение для мужчины. Ло Бинхэ считает это нелепостью. Шрамы — это слабость, знак того, что ты с чем-то не справился. И пускай демоническая регенерация убрала их с его тела, на душу это никак не повлияло. И шрамы с детских лет, нанесенные безжалостной рукой учителя, ныли, кровоточили до той поры, пока Шэнь Цинцю не закрыл его собой от Сюаньсу. Это сейчас Ло Бинхэ понимает, что учитель не собирался так делать, что все вышло спонтанно и тому, как и всегда, пришлось врать и выкручиваться на ходу. А тогда глупое сердце не хотело слушать доводов разума и требовало принять все выставленные условия. Это сейчас Ло Бинхэ понимает, что его дрессируют, как диковинную зверушку, подчиняя командам, приучая действовать лишь по приказу. Тогда он на радостях просто слепо доверился учителю. Вновь. Впрочем, он не жалеет. Хотя учитель и считает себя самым умным и дальновидным, Ло Бинхэ давно превзошел его. Нет, он этим не кичится, да и месть этому человеку, как оказалось без дурмана Синьмо, ему и подавно не нужна. Он прекрасно чувствует напряжение учителя, когда обнимает его (хотя Шэнь Цинцю и пытается это скрыть), слышит раздражение в его голосе, если заявляется на пик без предупреждения или начинает задавать неуместные вопросы. Но он продолжает играть с учителем по его правилам, не выдает правды и, позволяя дрессировать себя… дрессирует в ответ. С того самого момента, как учитель закрыл его собой от Сюаньсу и попросил прощения за то, что обратил Бинхэ в чудовище, подобное себе, у того появилась особая цель. Он приручает Шэнь Цинцю постепенно. Неспешно приучает учителя к прикосновениям, поцелуям, своему голосу и запаху. Кормит, просит советов, окружает заботой и лаской; чтобы не быть раскрытым, позволяет себе «звериные порывы» (и учитель сам идет на контакт, хотя обычно старается этого избегать). Становится важной частью жизни Шэнь Цинцю. Ло Бинхэ ненавидит шрамы, особенно те, что самолично нанес учителю. Физические устранить легко, но вот душевные… Но Ло Бинхэ убежден, что, грамотно дрессируя Шэнь Цинцю, он раскроет и влюбит в себя учителя, не только не натворив новых ошибок со шрамами, но и сумев исцелить старые.