Игры судьбы

Меня окружают люди со смазанными лицами. Они что-то говорят, обступая со всех сторон. Но я не сдамся, буду бороться. Я пытаюсь оттолкнуть их, но ничего не выходит. Я слышу пронзительный крик совсем близко. Неужели я могу так кричать? Раньше мне казалось, что никто не способен на такой отчаянный крик. Смазанные люди тянут ко мне длинные руки, на которых вырастают острые когти. Они хотят убить меня, пытаются разорвать на кусочки. Они голодны. А я беззащитна и одинока. Монстры раскрывают свои пасти с огромными клыками, пытаясь покусать. Из горла вновь вырывается крик, царапая горло словно осколки стекла. Я бегу. И тут я во что-то врезаюсь. Это человек? Его сильные руки прижимают меня к себе, обнимая и поглаживая по голове. Я чувствую, что ему можно доверять. Я чувствую, что теперь монстры не смогут меня догнать, ведь этот человек рядом. По щекам текут слезы. Он смахивает их одним коротким жестом и целует меня. По телу разливается долгожданное тепло, которого мне так не хватает в этом поганом мире. Вокруг темнота, лишь он светится тусклым светом. Человек что-то шепчет мне, но я не разберу слов, будто кто-то отключил звук. Я смотрю на его губы и льну к нему, целуя. Но он останавливает меня, сильнее прижимая к себе, словно боится, что я убегу. Но я хочу остаться. Я провожу рукой по его щеке, исследуя каждую черточку его лица. Такое знакомое. Любимое. Фредди. Его короткие черные волосы одинокими прядками спадают на лицо. Он улыбается. Я улыбаюсь в ответ. Я тону в его объятиях, закрыв от наслаждения глаза. Но что-то меняется. Я больше не чувствую тепло его тела. Холод проникает в каждую клеточку, и от неожиданности я открываю глаза. Слезы, перемешиваясь с криками, давят на меня, и я понимаю, что истерика вновь обрушилась на меня как огромная глыба льда, которая придавила меня к земле и не дает дышать. Я все никак не привыкну к этому мрачному, холодному и пустынному миру без него. Я обнимаю руками серый мрамор, словно это что-то изменит. Он не вернулся. Он бросил меня. Со смерти Фредди прошло несколько месяцев. Долгих, слившихся в один бесконечный спутанный день, наполненный мелькающими лицами и слезами. Никто так и не сказал мне, как Фредди умер и когда именно это случилось. Я знала лишь, что его больше нет. С тех пор я прихожу на кладбище каждый день и кричу на него. Точнее на его улыбающийся мне с мраморного надгробия портрет. Я пытаюсь вспомнить, как попала сюда на этот раз, но память вновь подводит. Я кричу на молчаливую могилу Фредди, глотая соленые слезы. Он не помог мне. Он обещал, но все равно бросил меня. Я сумасшедшая. Я знаю, хотя все твердят, что это не так. Но я знаю это. Я ложусь на мокрую от дождя траву и пытаюсь дышать, хватая воздух бледными губами. Так доктор Смит учила меня успокаиваться, заполняя воздухом огромную пустоту внутри. Я подношу руку к груди, словно надеясь закрыть рану. Сзади послышались шаги, а я не обращаю внимания. Тут иногда бывают люди, но мне никогда не было до них дела. Они всего лишь тени, которые мелькают перед глазами. Наверное, я умираю, поэтому окружающие кажутся мне лишь отголосками реального мира. Или я уже умерла. Я словно призрак в мире живых. Я смотрю на порезы от бритвы на правой руке, которые сама нанесла, когда Фредди был еще жив. Имя царапает хрупкие клочки самообладания, и я опять плачу. Слезы катятся по моим щекам, оставляя блестящие дорожки. Иногда мне кажется, что они никогда не исчезнут, а будут навсегда со мной, как и порезы на руке, как и шрамы на моем сердце. Я плотнее кутаюсь в синюю теплую кофту. Я так и не вернула её Фредди. В памяти всплывают невеселые картинки. После того, как я узнала о его смерти, я целую неделю лежала, пялясь в потолок больничной палаты психиатрической больницы. Не было слез, истерик и криков. Я молчала всю неделю, даже не спросив, почему мне назначили нового психиатра — доктора Смит. Она пыталась разговорить меня, утешала и говорила, что боль пройдет, что все будет хорошо. Но она ошиблась. По истечении недели я сказала, что хочу уйти, и Смит отпустила меня на несколько дней. Я даже не зашла домой, а сразу направилась туда, где раньше жил Фредди. Мне открыл его отец, ничего не спросив. Я видела его до того лишь раз. Один чертов раз. У лестницы стояла Карен, под глазами у нее виднелись темные мешки, она заметно побледнела, словно горе высосало из нее румянец вместе с улыбкой. Она молча проводила меня до нужной комнаты и, выходя, обняла. Зайдя, наконец, в бывшую комнату Фредди, я села на краешек кровати. Все здесь было так же, словно Фредди был здесь минуту назад и вот сейчас он зайдет, обнимет меня и улыбнется. Тогда я медленно провела рукой по щеке и почувствовала, что плачу первый раз со дня его смерти. С тех пор я плакала каждый день. Я не помню сколько лежала на его кровати, но никто не приходил за мной. Из комнаты Фредди я забрала все фотографии, молча прошествовав мимо его родственников, которые выглядели слишком равнодушными к происходящему, чтобы меня это остановило. Вернувшись домой, я обклеила фотографиями все стены своей комнаты, словно это могло заполнить пустоту и создать видимость того, что Фредди жив. Доктор Смит разрешила мне окончательно переехать домой, при условии, что я буду приходить к ней на прием три раза в неделю. Я согласилась, выразив это равнодушным пожиманием плеч. С тех пор у было лишь два состояния — истерика, сопровождающаяся криками и слезами или же абсолютное безразличие к окружающей действительности. Эти два настроения так часто и быстро сменяли друг друга, что я перестала их отличать. — Эффи? Я не вздрагиваю от голоса и не оборачиваюсь. Мне все равно кто это. Может мама. Может Наоми. Они часто приходят сюда и приносят еду, которую я оставляю нетронутой. В минуты, когда мой мозг не был затуманен от слез или непонятных видений, я даже удивлялась, как я еще не умерла от голода. -Эф… — голос ближе. Кто-то прикасается холодными руками к моим плечам. Тут я все-таки решаю обратить внимание на неизвестного и перевожу взгляд на обладателя таинственного голоса. Кук. Я смотрю в его голубые глаза и медленно произношу: — Отъебись, — голос звучит хрипло, как будто я неделями не разговаривала. А может быть так оно и было. — Все та же Эффи, — говорит Кук и садится рядом со мной. Я молчу. — Эф, я… — начинает Кук, но я останавливаю его. — Заткнись. — Нет, послушай меня! — резко кричит Кук и разворачивает меня лицом к себе. — Ты должна знать. Я убил того урода и не жалею об этом. Я виноват перед Фредди. Виноват перед тобой. Пойми, не тебе одной плохо. Я убил человека и теперь скрываюсь от полиции. Я молчу. Я пытаюсь сложить его слова вместе и понять смысл, но не выходит. Затем искра интереса быстро затухает, вновь обращаясь в тяжелый камень на моем сердце. — Ну, детка. Ты же сама всегда говорила, что никто и никогда не разобьет тебе сердце. Что же изменилось? — Я любила его, Кук, — шепчу я. — И люблю до сих пор. Я смотрю на своего друга, и в следующее мгновение с моих губ слетает фраза, которой я так боюсь и смысл которой казалось, впервые дошел до меня. — Я беременна. У нас с Фредди будет ребенок. Кук открывает рот, и его взгляд медленно спускается ниже, на мой живот. Он медлит, словно боится, что я сейчас возьму и рожу, прямо тут, на этом кладбище. Я смеюсь от этой мысли. Мой смех звучит неестественно, будто я обкурилась. Но туман в голове выглядит именно так, словно он вызван табаком или наркотиками. Хотя я уже забыла какие ощущения возникают, когда ты куришь. Это все осталось в другой жизни. В той, где я была всего лишь школьницей, забавляющейся и не думающей о последствиях. А сейчас я была беременной и одинокой, сломленной горем и тяжелой болезнью, запутавшейся в лабиринтах собственного мозга. Кук смотрит мне в глаза и медленно произносит: — И давно? — Не знаю точно. Наверное, месяца четыре или около того. Удивительно, но голос и присутствие Кука немного сдвинуло огромную глыбу горечи, страха и отчаяния с моей души. Я чувствую, что дышу впервые со дня смерти Фредди. Холодный воздух проникает в легкие, пронзая каждую клеточку тела. — И что… планируешь делать дальше? Я молчу. Я не знаю, что делать дальше. — Аборт? Слушай, Эффи, я понимаю, что ты никого никогда не слушаешь, но прошу, выслушай меня хоть раз. Аборт это не выход, ты всю жизнь будешь жалеть об этом. — А вдруг не буду? — я еле сдерживаюсь, чтобы не закричать. — Ты хоть понимаешь, что скоро у меня будет ребенок, а я одна. У меня нет работы. У меня ничего нет. — Если ты сохранишь ему жизнь, с тобой останется частичка Фредди. Представь, что он родится с карими глазами и будет маленькой копией Фредди. Или будет прелестная девочка, красивая как и её мать. Если ты сделаешь аборт, то потеряешь этот шанс сохранить память о нем. Я вновь заливаюсь слезами. Я никогда не слышала такого от Кука. Похоже, не меня одну изменила смерть Фредди. Кук подсаживается ближе и обнимает меня. — Я люблю его, Кук. Я не могу жить без него, — говорю я, глотая горькие слезы. — Я знаю, детка, знаю. Я хочу помочь тебе. Я смеюсь сквозь слезы нервным смехом. Нелепость этой ситуации веселит меня. Два человека сидят на кладбище: скрывающийся от полиции парень, успокаивающий беременную и отчаявшуюся девушку. Я решаю не спрашивать Кука о том, почему он тут. Он сказал, что скрывается от полиции, потому что кого-то убил. А теперь Кук здесь, где полиция может схватить его в любой момент. И все ради меня? Дома нас встречает мама. Она ничего не говорит, лишь кивает Куку, пропуская нас внутрь. Моя комната наверно выглядела довольно странно. Все стены были обклеены фотографиями Фредди, на полу валялись записки, бумажки и прочий хлам, который был для меня бесценным сокровищем. Кук укладывает меня в кровать. Он что-то бормочет, но я не слышу его слов. Да и разве так важно, что он там говорит? Его улыбка согревает, как горячий глинтвейн в осенние холода. Я засыпаю под шепот Кука, и кажется впервые со дня пропажи Фредди мне не снятся кошмары.