Орхидея

"мы с тобой еще немного и взорвёмся"

Солнце в отпуске уже несколько недель. Только полупрозрачные облака из последних сил держаться за патологически пустое небо, неторопливо проплывая по нему, словно стая электрических скатов. И тебя бьет током, когда ты легонько касаешься его шеи самыми кончиками пальцев, не отрывая голову от неестественно мягкой подушки. А утро кусает твои неприлично длинные ноги, выглядывающие из-под вашего общего одеяла, под которым вы глотали виски с горла — чтобы согреться, — пока зубы стучали в порыве бешеной дрожи. Под которым вы прятались от такого парадоксально большого, но тесного мира. Под которым вы тихонько сходили с ума. — У моей в понедельник день рождения. «Какая-то дурацкая идея с дресс-кодом на все белое; аля зима.» «Еще не забыть за костюмом заехать.» «Хотел предупредить, чтобы ты не звонила, не писала мне в этот день, мало ли..» — Не волнуйся, я не напишу тебе. «Я просто приду; присоединюсь к общему банкету, поздравлю твою кису и заставлю тебя раздеть меня глазами. У неё на глазах.» — Это ты, конечно, не говоришь, целуя его ледяные, как твоя душа, губы, что никак не отвечают на твоё нежное действие, пока его лёгкие вновь и вновь глотают пропитавший всё вокруг табачный. «Ты говоришь, что его волосы пахнут орхидеей; той самой, что стоит на подоконнике в твоей родной квартире.» «Он, как обычно, не чувствует. Ничего.» "я пытаюсь справиться с обрушившимся небом, я никак не слабачок, но тут такие перестрелки…" Вы спускаетесь в холл, оставляя очередное «тайное гнёздышко» с растрёпанным постельным и случайно разбитой вазой. Он сдаёт ключ-карту. Он сдаёт номер, пропахший никотиновыми стонами под ритм жалостливо скрипучей кровати, шатающегося стола, и других привлекших ваше внимание поверхностей. Он сдаётся. Он делает вид, что всё хорошо. "А она делает вид, что не замечает наши с тобой презервативы в бардачке. Она знает, они не для неё. У зайки аллергия на латекс. И она знает, что ты знаешь."

***

Автомобили мчатся мимо вас по скользкой блестящей трассе, разрезая беспросветную мглу слепящими фарами, напоминающими далёкие маяки. Ты практически не чувствуешь промокших насквозь ног. А он в очередной раз сбрасывает ее звонки, пока вы стоите на одинокой заправке, глотая приторно сладкую жидкость, напоминающую лавандовый раф с ярко выраженным привкусом картона и пережаренных кофейных зёрен. Греете руки. Об стаканчики. "я молчу, белеет парус одиноко, дурачок, — он ничего не понимает. корабли имеют сердце и возможность выбирать, и погибая — улыбаться…" Ваши тела, подрагивающие от мерзлотного моросящего дождя, перемешивающегося с волнами мутной туманной дымки, оказываются катастрофически близко, но пара сантиментов остаётся, напоминая, что как бы вы не пытались, банальную физику не сломать… — вас для этой жизни зарядили до иронии одинаково. Вы чертовски схожие заряды. «Вы не притягиваетесь, вы отталкиваетесь друг от друга, стоит только оказаться непростительно близко». У тебя была тройка по физике. Но все внушаемые законы рассыпаются на мельчайшие атомные частички, стоит тебе только убрать его склеенные липкие пряди с лица, аккуратно скользя подушечками пальцев, смазывая мелкую россыпь холодных дождевых капель с его впалых щёк. И в маслинных чёрных зрачках растворяется фатальная обреченность, когда расслабленные руки притягивают тебя ближе, а остывшие губы целуют тебя в неестественно горячий лоб. «Я стала болеть непозволительно часто, и твои витамины-для-повышения-иммунитета перестали меня спасать. И врачи, кажись, соврали, втирая мне ересь про недостаток железа. В моём организме мучительный дефицит тебя. А у тебя из недостатков — только я. А в остальном ты идеален». В тот день он пообещал, что скоро всё наладится, что скоро у вас обоих всё будет хорошо. И ты практически поверила. Но это "хорошо" безвозвратно испарилось в бешеном потоке чуть ли не ураганного ветра, трепавшего твои волосы. И только картонные стаканчики, по-озорному подскакивая, катились по асфальту. И только молния сверкала в душных небесах.

***

"и лампа не горит, и врут календари, и если ты давно хотела что-то мне сказать — то говори." Почти пустая бутылка испитого тобой коньяка отправляется в мусорку, а снятый ими бар оказывается до ужаса эксцентричным и не похожим ни на одно подобного рода заведение, в которых тебе удавалось побывать. Охранники смотрят с нескрываемой наглостью, и твоя фирменная обольстительная улыбка — лучше любого пропуска. Красно-синие неоновые ленты, огромные панельные аквариумы, делящие зал на отдельные зоны, и оформление, больше подходящее для БДСМ-клуба. «Готова поспорить, местечко выбирал он». Попадаешь в вакуумную вип-зону, где стук острых шпилек едва слышен сквозь сгущающую воздух музыку, а гости в кипельно белых костюмах — он был прав, идея с дресс-кодом выглядит довольно прискорбно — мельтешат пред глазами. Аккуратные длинноволосые девчонки, напоминающие диснеевских принцесс, мерцают искорками под волнами густых ресниц, а девушка ярко выраженной азиатской внешности — та самая виновница торжества — светится ярче всех остальных (конечно, с таким-то кавалером), обдавая присутствующих подвешенной ярко-алой улыбкой, открывающей белоснежные зубки. А он по-джентельменски подаёт ей руку, помогая подняться по скользким лакированным ступенькам, лишь бы не соскользнула на этих нелепых каблуках. «Готова поспорить, дорогая, твой неестественно аккуратный нарисованный ротик совсем плохо старался, раз твой мальчик сбежал налево уже после нескольких лет совместной жизни». "жаль, но я никак не научусь остановиться, разгоняюсь-загоняюсь как отпущенная птица…" Она обнимает своих подружек, принимая поздравления, а ты делаешь уверенный шаг вперёд, прекрасно справляясь со своей дозой ступенек без всякой посторонней помощи. И кожаное чёрное платье, утаскивающее за собой липкие взгляды, топорщится на бедрах, поднимаясь немного выше дозволенного, и его густеющая тьма въедается в глаза, приглушая на своём фоне мельтешащие светлые сарафанчики. Ты нарушаешь дресс-код. Ты нарушаешь покой. "любой обманчив звук, страшнее тишина, когда в самый разгар веселья падает из рук бокал вина." И китайская кукла замечает тебя ровно тогда, когда не ее бойфренд оставляет ее без крепкого плеча рядом, отвлекаясь на разговор с любопытным барменом. Она видит тебя впервые, но смотрит на твоё противоречащее происходящему платье, как на громкий вызывающий протест. Ты как чёрная клякса на белоснежном холсте ее сладенькой жизни, и кажется, она видит в этом цвете тот самый, вложенный тобой смысл. — Доброй ночи, вот мы наконец и познакомимся. Меня зовут София, но твой парень любит называть меня Софа, поэтому можешь следовать его примеру, — с абсолютно непринужденной улыбкой протягиваешь руку, которую она пожимает по-странному невесомо, будто боясь тебя касаться, пока ее приторно сладкие гуччи спиртовыми волнами проскальзывают в лёгкие. После вслед добавленного «ой, я тебя смутила? не переживай, мы с ним просто коллеги» ее лицо становится ещё более туманным и отрешённым. — …Ах да, с днём рождения, — не давая опомниться, протягиваешь ей коробку с коллекционным коньяком, пока она пытается сфокусировать свои чёрные глазки на тебе, но они все равно просачиваются куда-то сквозь. — Очень приятно, Софа… Твоё имя никогда не звучало настолько приторно и до тошноты гадко, но что-то приятным экстазом разгораешься внутри, когда с ухмылкой замечаешь, что ее фарфоровые зубки вот-вот лопнут от давления крепко сжавшихся челюстей. Ты знаешь, что она на дух не переносит коньяк. И она видит, что ты знаешь. "и черный кабинет, и ждет в стволе патрон, так тихо, что я слышу, как идет на глубине вагон метро." А тебя до дрожи в коленях пробирает такой знакомой волной, когда ты — готова поспорить — физически чувствуешь, будто острые карие вонзаются в твоё тело, словно лезвия раскалённых кинжалов. И когда вы почти непринужденно, будто невзначай встречаетесь с ним взглядами, — безрассудная смелость безвозвратно лопается; пальцы рук немеют, а всё тот же вакуум в ушах пытается лопнуть барабанные перепонки. "…хорошо, я буду сдержанной и взрослой, снег пошёл, и значит что-то поменялось." Пепел с его глаз оседает на дне джин-тоника с плавающими дольками нежного лайма под грудой массивных кубиков льда. Между вами тихо пробежала искра. Между вами громко сверкнула молния. И будто металлические рёбра сдавливают грудную клетку, словно ржавый капкан, не давая такому нужному сейчас кислороду проникнуть внутрь. Он никогда не смотрел на тебя с такой непритворной злобой, чтобы мурашки сбегали вниз по шее, прячась в районе позвоночника. И ты, кажись, слышишь, как заскрипели его зубы, когда на острых скулах судорожно забегали желваки. И стоит тебе ехидно и как-то насмешливо ухмыльнуться — он кидается в твою сторону, окончательно слетая с катушек, и хватая тебя за кожаный чокер, — буквально отрывает от пола, утягивая за собой, попутно заставляя невольно поскользнуться на этих проклятых шпильках. Зато теперь она понимает — вы с ним точно не коллеги. А он, как по бессмертной классике, мучительно сильно пахнет вашими общими, экстравагантными франк бокле* с душными оттенками табака и вульгарной орхидеи, сливочной карамели и чего-то настолько горького, что на языке становится непростительно сладко. На тебе этот аромат раскрывается немного скромнее. И пошлятские лакированные диваны чернее его адских глаз, в радужках которых бушует Мертвое море, утягивающее тебя в свою ужасающую, никем не исследованную глубину, от которой кровь стынет в жилах. Кроваво-алая вывеска отражается на отсырелой дороге, на которую ты едва ли не приземляешься, когда он буквально выталкивает тебя из бара. Просачиваясь дикими глазами в весёленькие твои, он сжимает твою глотку так крепко, что едва удаётся дышать. Но электрический экстаз пробегает даже по кончикам золотистых волос и твоя сучковатая улыбка выдаёт тебя всю, с потрохами. — Ты блять сумасшедшая? Тебе алкоголь так в голову ударил, или ты реально настолько ебанутая, что решила припереться сюда?! — Ты так мило злишься… Путаешь пальцы в густые, до ужаса мягкие волосы, в ответ на что он непроизвольно, будто с отторжением дергает головой, но ты не сдаёшься, и кажется, из его ноздрей вот-вот пойдет пар. — … а она хорошенькая. Мне нравится. Только ее стрижка, как у дешёвой проститутки… Но в целом… — звонкая пощечина окрашивает кожу пурпуром, но он не даёт упасть — продолжает держать за шею. Крепко. Лишь твоя голова отрешенно опускается вниз, и нелепая улыбочка вновь превращает ярко накрашенные губы в одну тонкую линию. — …тебя и впрямь так сильно возбуждает чувство своего превосходства надо мной, да?.. В его бешеных зрачках высоковольтные провода выстреливают новой дозой наркотических искр, пока твоя левая рука — вверх, к его шее, а правая вниз; к ширинке. «Он перехватывает левую.» «Он игнорирует правую.» — Прекращай, Соф, — катастрофически тяжёлый взгляд слабеет, выпуская тебя из своей мертвой хватки, — давай закончим это, мы просто сломаем друг другу жизни. Нам же нужно хоть когда-то остановиться. «Вам нужно, нужно остановиться. Иначе вас неизменно занесёт на чересчур резком повороте и никто не справится с управлением. Иначе вы разобьётесь. Будет поздно. Совсем. Остановиться… Иначе крышка». — Ну у нас же ещё есть время? Хотя бы 10 минут, чтобы как следует попрощаться?.. Мимолетная молния чертовски яркой вспышкой разрезает собой небеса, целясь тебе в висок. «Не дотягивается». Гром оглушающей волной обрушивается на землю, а спустя пару мгновений он буквально заталкивает тебя в прохладный, ещё пахнущий душной кожей салон своей новенькой скоростной малышки, о которой он говорил почти каждые сутки. «И которая надоест ему уже через пол года». Ты не раздеваешь его, он не раздевает тебя; расстёгнутой ширинки и задранного платья оказывается более чем достаточно, чтобы окончательно сойти с ума. «Он тебя ненавидел. Он тебя обожал». "я люблю твои запутанные волосы, давай я позвоню тебе ещё раз, помолчим" А твои пальцы помнят все его слабости, пока он так старательно пытается сохранить свою силу. А наэлектризованные души пахнут перегаром и той заезженной орхидеей любимых ненавистных духов, которую всегда улавливала именно ты. «И которую никогда не ощущал он». Вечно ледяные губы теперь пылают, обжигая твои своим патологическим беспощадным пламенем, и соскальзывают ниже, оставляя на покрытой мурашками коже десятки ожогов. И темные глаза оказываются чернее любой бездны, когда он наконец делает резкий толчок, закрыв рукой твой ротик и намеренно заставляя крикливым выдохам накапливаться в твоей грудной клетки, выжигая ее изнутри. А позабытые «ультратонкие | для максимальной чувствительности» задыхаются где-то там, в бардачке; внутри тесной, никому не нужной пачки. «Его нервы и так безнадежно тонкие. А ты и так чувствуешь невыносимо много.» Вы не выдержите. А от бешеного выплеска адреналина, так долго копившегося где-то под рёбрами, всё происходящее вокруг расплывается на соленые, шипящие волны, а липкий пот тонкой пленкой оседает на веках. Молния вновь разрезает небо по ровному шву, и летящие вниз капли начинают глухо барабанить по лобовому, а окна запотевают по классической эстетике дешевых фильмов, пока нарощенные ноготки с мерзким скрипом скользят по кожаным сиденьям. И помада цвета дешёвого портвейна пресными разводами въедается в воротник его непорочной белой рубашки. И каждое его действие оказывается неимоверно сокрушительным. До ужаса деструктивным. До слез прощальным. «Прощай, Софа. Прощай…» Молния делает финальный выстрел. Мимо. "люблю твои запутанные волосы, давай... я позвоню тебе ещё раз…" Он курит в звёздное небо, ты ищешь хоть одну падающую. Но белоснежные точки, усыпавшие чёрную бесконечность, держатся слишком крепко. И в эту минуту его скулы не такие уж и острые, что можно порезаться. А его глаза не такие уж и глубокие, что можно утонуть. Он почти настоящий. Почти. — Сегодня отличный день, чтобы с ними расстаться, — последние клубки дыма неохотно вылетают из его бледных губ. — С сигаретами? — С иллюзиями, которые завязали нам глаза. «Без тебя я, наверное, проживу как-нибудь. А она без меня — нет.» Ваши десять минут уже давно закончились. «А вы так и не смогли по-настоящему попрощаться.» «люблю…» Ты представляешь, как твоя одинокая орхидея скучает по твоему пению в час ночи, по твоим танцам перед зеркалом, — по тебе. Ты представляешь, как вернёшься и наконец пересадишь ее в новый, давно обещанный ей горшочек. А на самом деле, сейчас твоя орхидея вянет, рассыпая по подоконнику последние невинные лепестки. Она любит только тебя, и никого больше. Она ждала. Долго, высматривая в окне знакомый силуэт. Но ты не успела. И вернувшись домой, пройдя сквозь десятки отчаянных попыток ты наконец осознаёшь, что её уже не спасти. Её-не-спасти. «А тебя?..»

***

«Смотри, звезда падает! Вон ещё одна, смотри!..» «Не кричи, дурочка, лучше желание загадывай, пока не потухли.» «…Загадала.» «Я тоже.» «И что же ты загадал?» «Чтобы у нас с тобой все наладилось и мы стали самыми счастливыми на всём белом свете.» «Ты чего?.. Загаданное же нельзя произносить вслух, забыл? «Да какая разница, Соф..? Все равно же не сбудется…»

***

Пройдет время, и в одно утро он решит избавиться от ваших любимых духов, и будто напоследок брызнет их на запястье. И через секунду он, кажись, окончательно потеряет рассудок, когда наконец уловит ярко выраженные нотки такой утонченной, сладостной, дурманящей орхидеи, которая так навязчиво мерещилась только тебе одной. Он слышит ее аромат ровно таким, каким и представлял его по твоим рассказам. Теперь он верит. Теперь он её чувствует. Теперь он чувствует всё. «А ты уже нет.» «В ту ночь он вернулся в бар. В ту ночь ты ловила такси. И с каждой секундой вы отдалялись друг от друга всё быстрее и быстрее, чтобы наконец, среди глубоких морей и высоких небоскрёбов — потерять друг друга навсегда.» "на площади полки́, темно в конце строки, и в телефонной трубке эти много лет спустя одни гудки." В субботу он сделает с ней парные татуировки, а ты пройдёшься по деловым магазинам, растрачивая последние оставшиеся деньги с подаренной им карты. «и где-то хлопнет дверь и дрогнут провода. привет… мы будем счастливы теперь и навсегда.» В воскресенье он купит ей новую сумку от "прада", а ты закажешь билет в свой сопливый Питер в один конец. А в понедельник он позвонит. позвонит тебе… А ты отчаянно улыбнёшься. «и не поднимешь трубку.»

"мы будем счастливы теперь и навсегда."