Спокойной ночи

      Дазаю с самого детства каждый вечер желают спокойной ночи и сладких снов. Воспоминания берут исток из головки четырёхлетнего ребёнка, которому отец, только дочитав сказку про Марью-царевну, желает спокойной ночи и целует в лобик. Так было всегда, пока маленький мальчик в обнимку со старым мишкой не шёл в отцовскую комнату или на кухню, чтобы пожелать папе спокойной ночи и получить свой колючий поцелуй, а в ответ просто коснуться губами щеки, покрытой щетиной. Осаму не помнит, как ходил за поцелуем к маме. Помнит, как в какой-то момент решил перед сном целовать всех членов тогда ещё маленькой семьи. Сначала папа, потом мама. Затем он бежал на поиски старших брата и сестры, с которыми никогда не был близок. Но спустя какое-то время он прекратил это делать и целовал только колючую тёплую щёку отца и гладкую щёку матери. Когда мальчик подрос, отец приходил к нему в комнату, когда тот засыпал, проверял всех детей в помещении и, выходя, желал спокойной ночи. Когда Дазай подрос ещё немного, «спокойной ночи» прилетало в спину, когда он выходил из ванной, говорилось с порога в комнату и в телефон, если отец был не дома. Сейчас Осаму иногда слышит это «спокойной ночи» низким голосом, но не так часто и только по телефону. Он так привык к этому, что без» спокойной ночи» уже не может уснуть. У него нет друзей, которые бы ему это писали. Когда-то были и говорили они это даже вовремя очередного созвона, прощаясь. Но сейчас всё по-другому. Он переворачивается с левого бока на правый в тщетных попытках уснуть. Ложится на спину, подкладывает под голову руку, укрытую одеялом, обнимает игрушки, без которых с недавних пор не может спать также, как без пожелания спокойной ночи. А ведь это началось с подарка одноклассницы на Новый год. Дазай вспоминает об этом и улыбается, гладя эту самую игрушку, с которой не хотел расставаться. Ему уже давно не шестнадцать, но он любит хранить то, что держит в себе какие-то воспоминания. Хорошие или плохие. У него память не ахти, сам и не вспомнит, когда вещи стали сосудами для хранения его памяти.       Почти три часа ночи. Никто не пожелал ни «спокойной ночи», ни «сладких снов». Те самые «друзья» никогда не напишут это, если перед этим не было диалога, а Фёдор, единственный, с кем Осаму по стечению обстоятельств общается фактически на постоянной основе, видимо, забыл. Дазай сам ни за что не напишет, потому что ему надоело постоянно писать первым, если честно. Всегда первый, кажется, если он не напомнит о том, что вот он, живой, всё ещё существует, то о нём вовсе забудут, оставят воспоминанием в списке чатов в мессенджере, именем в контактах телефона. Спать вроде как хочется, но совсем не можется. Осаму начинает думать, что как же он соскучился по «спокойной ночи» и «сладких/хороших снов» хотя бы в голосовом сообщении. Он вспоминает, какой у Достоевского приятный голос. Хоть и слышал не так часто, как голос от того же Гоголя, который иногда врывался в лс с кучей совершенно тупых мемов и тиктоков, но он точно помнит, что он красивый. Если честно, Дазай был бы не против хотя бы раз в неделю получать от Фёдора голосовое, в котором тот желал бы ему спокойной ночи. Потому что он без «спокойной ночи» уснуть не может. А кроме Достоевского у него сейчас, вроде как, никого и нет. Не писать же Николаю, верно? Смотрит в потолок, слушая на повторе песни Тони Раута, вспоминая колючую щетину на щеке отца, как зимой папа постоянно спрашивал, не мёрзнет ли Осаму, и приносил своё тёплое одеяло. Такое, какое лежит в верхнем шкафу во купе в поезде. Папа всегда был тёплым. Зимой мальчик любил приходить к нему, пока тот работал, и вставать рядом или ложиться, если отец лежал на большой кровати матери, и прижимался к тёплому боку, обнимая крепкое тело своими маленькими ручками. Дазай хмыкает. Ничего с тех пор не изменилось. Отец всё такой же тёплый, всё такой же большой, а на голове всё та же колючая щетина. Разница лишь в том, что в этой самой щетине стало больше белых колючек, а на лице появились добрые морщинки. А голос всё тот же. Вместо одеяла вечером зимой утром предлагается тёплый свитер. Потому что папе не жалко, а Осаму сильно мёрзнет. Не замечает, как сравнивает Достоевского с отцом. Тот, наверное, такой же тёплый. У него, наверное, такие же колючки на щеках и подбородке, когда тот не бреется пару дней. Дазай думает о том, что если они с Фёдором когда-нибудь всё же пересекутся, то Осаму обязательно его обнимет. Потому что он любит обнимать людей. Любит дарить свою любовь. А пока он лежит, смотря в темноту комнаты, слушая Дайте танк (!), потому что без «спокойной ночи» он уснуть не может.