Мёртвый камень

      Данил не очень любил камни. Они только с виду были неживыми — стоило присмотреться получше, и исчерчивающие холодную поверхность линии складывались во что-то поразительно чувствующее. Камни дышали, теплели на солнце и стучали на разные голоса, стоило провести по ним рукой. Но этот оказался иным.       Он не был тёплым, хотя на улице стояло настоящее пекло. А ещё в нём не ощущалось жизни. Данил давно выбросил свою коллекцию камней, потому что те навязчиво и неуклонно шли с ним на контакт, стоило только открыть коробку из-под чая, где они хранились, и коснуться быстро теплеющих под ладонью поверхностей. Будь те камни такими же, как этот — так бы и лежали у него.       Впрочем, Данил понимал, что и этот камушек, холодящий сейчас его руку, вот-вот обернётся ещё одним кусочком жизни. Но он не хотел выбрасывать его, пока этого ещё не случилось.       Камень был светлым, желтовато-коричневым, и оттенком напоминал обнажённую кость. От него веяло чем-то древним и мёртвым, и он не теплел.       Этого не случилось и в ближайший час, так что, уходя с берега реки, Данил взял камень с собой. Ему стало так спокойно теперь. В последние месяцы прогулки не действовали умиротворяюще — их просто не хватало, чтобы отдохнуть от работы. В автомастерской всегда было шумно и людно, а ещё по мере сближения с коллегами всё больше энергии требовалось, чтобы отвертеться от предложений пойти выпить. Зато теперь он чувствовал себя почти так же свободно, как в школьные годы. Камень в нагрудном кармане холодил кожу и словно бы придавал сил.       Уже скоро он заработает достаточно, чтобы хватило на учёбу — без машины пока обойдётся — и можно будет поискать работу поспокойнее. Думая о возможных вариантах, Данил вывел велосипед на дорогу и поехал в направлении города.       Неподалёку виднелось кладбище. Данила так и потянуло в ту сторону, но он знал — кладбище совсем новое и пока что крохотное, здесь он не будет в безопасности даже ночью. Тем более нельзя было раскапывать могилы неподалёку от родного города — он не хотел, чтобы однажды его поймали и сделали подопытным зверьком.       Впрочем, они могут не суметь связать его действия с оживлением мёртвых тел. Но в тюрьме он тоже не хотел оказаться. Там надежд на покой не будет совсем — не говоря уже о том, что станет с родителями.       Думая об этом и непрерывно косясь в сторону кладбища, он едва успел заметить выпрыгнувшего на дорогу зверька. Какой-то мелкий лесной хищник... Резко затормозив и одновременно повернув вправо, Данил понял, что велосипед падает, и в следующую секунду оказался на асфальте.       Можно было сказать, что ему повезло. Он ободрал кожу на руке и больно подвернул ногу, но не угодил под обгоняющую его машину и даже голову не разбил. Велосипед тоже остался почти целым — только руль выкрутился в обратную сторону и пара спиц погнулась.       Теперь Данил сидел на обочине, приходя в себя после встряски, и сжимал в окровавленных пальцах выпавший из кармана камень. Тот всё ещё оставался холодным.       "Может, он волшебный? Может, это философский камень, дающий вечную жизнь?" — подумал Данил и тут же разжал руку. Ещё не хватало найти нечто такое! Что могло быть омерзительнее бессмертия?       Кровь на камне выглядела неприятно чужеродной. Данил хотел обтереть её об рукав, но вдруг заметил, что она исчезает на глазах.       — Осталось только в золото тебя превратить, — пробормотал он. Вообще-то он в алхимию не особо верил и уже было решил, что голову тоже успел разбить, не заметив того — но тут камень и впрямь сверкнул золотой гранью на солнце.       А потом Данил оказался во тьме.       ...Тьма быстро рассеивалась — точнее, глаза привыкали к ней. Данил с удивлением и восторгом осознал себя полулежащим во вскрытой могиле и гладящим чьё-то вздувшееся лицо. Могилу заполнял запах разложения, но дышать было странно легко.       Плоть под рукой начала опадать — как всегда внезапно — потом потеплела. Как жаль, что провал в памяти, чем бы он ни был вызван, захватил самое ценное!       Он помог ожившему подняться и, привычно успокаивая его, вывел на поверхность. Странно, но его собственный голос звучал безжизненно, совсем не так, как обычно, и издавать звуки было нелегко, словно он говорил на чужом языке.       Мужчина помотал головой и заговорил по-немецки, и Данил, справившись с удивлением, разобрал среди множества незнакомых слов: "не понимаю вас".       Его занесло в Германию?..       — Nicht habe Angst, bitte, — пробормотал он. — Sie kann sucht dein Haus?       Он не был уверен, что правильно строит предложения, но зато язык словно встал на место. А ещё Данил вдруг понял, насколько неудобно одет — широкий плащ с давящей застёжкой на груди, узкие брюки, собранные в хвост влажные волосы липнут к шее...       Но ведь он ещё лет пятнадцать назад начал стричься коротко — скорее всего, ещё до школы!       Оживший снова что-то заговорил, сбивчиво, испуганно — спрашивал, где он, говорил, что не уверен, что найдёт дом...       — Ich hilfen Sie sucht der Stadt, — подумав, сказал Данил и ещё раз попросил не бояться.       Что не так было с его голосом? Он звучал как мёртвый. Город они, конечно, рано или поздно найдут, но будет лучше, если несчастного возвращённого в жизнь человека удастся успокоить — а пока тот выглядел лишь более испуганным.       Пока они шли, Данил разглядывал надгробия. Те были явно старинными, и эти даты — тысяча восемьсот первый, тысяча восьмисотый... Почему этого человека похоронили здесь? Его убили и спрятали тело на старом кладбище? Но как он, Данил, узнал об этом?       А потом до него дошло, что все могилы, как одна, были свежими.       — Напугал, блин... И ещё заладил: "nicht habe Angst, nicht habe Angst". Как нарочно!       Защищаясь от света, Данил на пару секунд прикрыл глаза свободной рукой; в другой был зажат всё ещё холодный камень. Он лежал на асфальте с мокрой тряпкой на голове и смотрел в лицо склонившемуся над ним мужчине. Очевидно, тот ехал мимо и остановился, увидев его на обочине.       "Значит, мне всё привиделось? И тело, и кладбище? Но как?.."       Он поднял руку с камнем к лицу. Тот больше не отливал золотом. Что ж, алхимика из него не вышло, но и ладно. Зато теперь он может придумывать начало к своему чудно'му сну...       Пока мужчина подвозил его до города, Данил пытался понять, как его мозг ухитрился создать такой правдоподобный сон. Фото старых кладбищ он видел, но знать не знал, какие плащи носили в начале девятнадцатого века. Немецкий язык помнил так себе и точно не смог бы сгенерировать у себя в голове поток слов наподобие услышанного от того ожившего. А ещё там — он сообразил только сейчас — у него ныло сердце. В реальности же оно не болело никогда.       И — подумать только — человек, в теле которого он находился, только что практически на его глазах оживил мёртвого. Как знать, может быть, ключ к их общей магии кроется где-там, в прошлом?       Нужно было ещё как-нибудь попробовать полить камень своей кровью.       ...На этот раз Данил оказался в большом деревянном доме. На столике перед ним стояло толстое-претолстое зеркало с треснутым краем, и он держал в руке опасную бритву с тоненькой стальной рукоятью. В зеркале, однако, отражался не он — смутно знакомый мужчина раза в два, если не в три старше него самого, с практически совершенно седыми волосами до плеч. Лицо у него было в пене — видимо, собирался бриться.       — Проверка связи, — хрипло сказал Данил. Тот самый безжизненный голос из первого видения...       Вот это камушек.       Он положил бритву на стол — не стоило в чужом теле экспериментировать с новыми способами бритья — вытер лицо и всмотрелся в не своё отражение. Или же...       Мужчина в зеркале был очень похож на самого Данила. На его мать. Немного на деда по материнской линии. Можно было решить, что это его далёкий предок, да вот только прадед и прабабка походили на этого незнакомца значительно меньше. Сходство словно увеличивалось с каждым новым поколением.       — Может, этот человек — я сам?..       По коже даже мурашки побежали. Неужели он жил двести лет назад?       Данил изучил предполагаемого себя повнимательнее. Глаза тоже коричневато-серые, но поуже, внешние уголки век больше уходят вниз; а ещё радужки настолько светлые, что почти сливаются с белками. Хотя глаза могли изменить форму и выцвести с годами. Рост примерно совпадает. Вес — нет, но странно было бы не стать крепче по сравнению с двадцатилетним. Руки шире, но не сказать, что крупнее в целом. На кисти правой — старый ожоговый шрам, немного не доходящий до пальцев. Нос, рот и брови определённо те же самые — разве что кончик носа опущен ниже, но это снова возраст. Мысленно убрать морщины, седину и шрам — и вот, пожалуйста, Даниил Романов как он есть.       Данил тряхнул головой и пошёл в направлении выхода. Половицы неимоверно скрипели, но звук казался почти привычным.       Стоило понять, где он оказался. Если это тот же восемьсот первый — всё происходящее явно нечто большее, чем сон.       Уже идя по пустой улице, он понял, что едва ли сможет поговорить с кем бы то ни было. Стоило подтянуть немецкий за ту неделю, что он не трогал камень. Впрочем, год спросить много ума не надо.       Тут Данил представил себя в девятнадцатом веке с ярким маленьким разговорником в мягкой обложке и усмехнулся. Это движение губ далось с некоторым трудом, будто обладатель тела не привык смеяться.       — Привет!       Догадавшись, что обращаются к нему, Данил обернулся к говорившему. Это был всадник на гнедой лошади, в плаще и шляпе, примерно ровесник нынешнему телу Данила.       — Привет, — даже этот неживой голос, и то похож на его собственный, если вслушаться... Но куда как более интересно, что речь теперь воспринимается как родная. Снова какая-то магия?       — Ты слышал про праздник, что эти смертепоклонники в столице устраивают?       — Что? — у Данила из головы тотчас вылетел вопрос про год и мысли о магии. Смертепоклонники? Здесь есть те, кто почитает Смерть?       Но мужчина не успел ответить. Данил увидел собственные странно тонкие руки с потёками крови на порезанной ладони, камень без единого пятнышка, лежащий перед ним на столе, и услышал крик мамы:       — Ты что, с ума сошёл, руки себе резать?!       — Это был эксперимент, — попытался выкрутиться Данил, но, разумеется, мама поняла всё по-своему, записала его в сумасшедшие и не успокоилась, пока не взяла с него обещание "не хвататься за нож, что бы ни случилось".       ...В другой раз это был осколок тарелки.       Теперь, особенно в сравнении с прошлыми перемещениями, он попал в настоящий ад. Кто-то держал его за запястье и тянул в сторону, другой толкал в бок и тоже сжимал руку. Все кричали, шумели. Данил весь был в холодном поту и хватал ртом воздух, сердце ощутимо саднило.       "Хоровод, что ли?" — он сделал пару шагов в сторону, куда его тянули, и увидел Её.       Иссиня-чёрное, иссушенное лицо. Из провалов глазниц тянется нечто похожее на пучки тонких корней, спускаясь почти до груди. Зубы кажутся совсем белыми. И — о ужас — яркие ленты повсюду, вплетены в остатки волос, увивают иссохшие руки, ноги... Она стоит молча и смотрит, смотрит на это омерзительное, прыгающее вокруг стадо...       Данил остановился. Его снова потянули в сторону, и на сей раз он резко оттолкнул обоих — и того, кто был справа, и того, кто толкал слева. Последний упал, сбивая отвратительный хоровод с ритма.       — Как вы смеете? — заорал Данил, чувствуя, как темнеет в глазах от бешенства. — Она вам не кукла, чёртовы сектанты!       Упавший вскочил и стремительно ударил Данила в бок. Тот немедленно ответил ударом на удар — они не смеют превращать Смерть в цирковое представление! — и сердце зашлось резким стуком, заболело пронзительно и жгуче.       — Ах ты... — противник стоял, прижимая руку к животу в месте удара. — Это ты как смеешь портить праздник смерти?       — Это грёбаный праздник жизни, — прохрипел Данил, прикидывая, сможет ли ударить снова. По всему выходило, что нет — даже дыхание давалось с трудом.       Позади тихо зазвенел металл.       — Эт я виноват, я его затянул к нам, — вмешался парень, который тогда шёл правее. — Он так на неё посмотрел... я подумал, он из наших... Простите, простите...       Говоря это, он оттеснил Данила в сторону, похлопал его по плечу и метнулся обратно в хоровод, изо всех сил пытаясь отвлечь сотоварищей. Те ещё какое-то время косились, но потом продолжили свою безумную пляску.       "Я вытащу тебя".       К счастью, в его настоящем мире была ночь; Данил заперся на задвижку, прежде чем воспользоваться камнем, и мог рассчитывать, что ещё как минимум часов семь никто не вытянет его обратно. Поэтому он переждал, пока закончится "празднество", сидя возле окна в адски шумной таверне и медленно потягивая что-то вроде некрепкого горького пива, а потом, когда стемнело, вышел наружу и затаился возле стены какого-то дома.       Тело всё ещё возвышалось на площади. Похоже, они не собирались забирать его с собой. Фонари в этом времени горели совсем тускло; осталось дождаться, пока пройдут последние прохожие, и...       После жаркой таверны Данила бил озноб. Сердце всё ещё болело; он смотрел на разукрашенного лентами мертвеца, чей силуэт чернел напротив, и чувствовал себя всё хуже и хуже.       "Смертепоклонники..." — вспомнилось ему. Разве же это поклонники? Это безумные существа, которые ничего о Ней не знают. Которым никогда не понять, как прекрасна тихая, умиротворяющая Смерть... Которые могут "любить" её, лишь измалевав до неузнаваемости; которые пропитаны жизнью в самом наимерзейшем понимании этого слова.       ...Данил уже открепил тело от столба, к которому его привязали, как вдруг ему пришло в голову страшное. Им ведь нужен идол, этим глупцам. Потеряв одно тело, они сделают другое — и не факт, что ради этого никого не убьют. Но бросить Её на новые издевательства?!       Он застыл, обнимая тело, чувствуя, как щекочет шею поросль нитей, видимо, бывшая когда-то глазным яблоком. Хрупкое, иссушенное, бесконечно мёртвое и дорогое... не заслуживающее всего этого.       Тут от здания на другой стороне улицы отделилось три силуэта и не спеша направились к Данилу. Он прижал тело к себе ещё отчаяннее и сделал несколько шагов назад. Бежать поздно. Драться бессмысленно.       — Ты всё ж таки вернулся, папаша. Хочешь присоединиться? — поинтересовался один из подошедших.       — К вам — ни за что, — Данил принялся разматывать ленту на чёрной руке — почему-то казалось важным успеть освободить её.       — Не к нам, о нет, не к нам... К нему!       Лязгнул металл, и Данил едва успел выставить руку в защитном жесте. Лезвие вонзилось в предплечье; он уронил тело, отчего самого будто током прошило, и врезал нападавшему в голову прежде, чем тот успел нанести новый удар. На удивление, тот тут же рухнул на мостовую, и кинжал зазвенел по камням.       Послышался стук копыт.       ...Как выяснилось, Данила — вернее, человека, которым он сейчас был — в этом городе неплохо знали. Он оказался местным кузнецом, и наткнувшиеся на них полицейские сразу же приняли его сторону, а сектантов арестовали. Тело ему не отдали — решили забрать для выяснения причины смерти и пообещали потом захоронить.       — Без всех этих лент? — Данил сидел как оглушённый, пытаясь высвободить волосы мертвеца из хватки омерзительных украшений. Удавалось это паршиво — наспех перевязанная рука продолжала кровить, его трясло от слабости и от всего случившегося.       — Без лент, господин Лидсмад. Мы и раньше хотели ими заняться, — полицейский говорил с каким-то странным сочувствием, — но велено было не трогать. Пока, мол, угрозу не представляют. А где они трупы берут, никого не волновало... Наверно, приплатили кому надо. Ну ничего, теперь-то уж не отвертятся!       — Не отвертятся, — эхом повторил Данил. Узел одной из лент наконец поддался, и он взялся за другую.       "Ты будешь свободной".