Макулатура

«…И со вторника на среду С коньяком и пистолетом Прилетает гуманоид И на Лёшу смотрит» У Лёши чернело в глазах и что-то тёплое текло по щеке. «А с него как с гуся Капает вода И уходит Из-под ног земля» Лёше показалось, что его куда-то понесли, но всё было настолько смутно и непонятно, что могло быть сном. «Я умер? Ещё умираю? Жил ли я когда-то? Был ли во всём этом смысл? В последнее время существование казалось пробной версией дня сурка — время от времени предлагали «новый вкус». А детство смешалось со снами, фантазиями, и возникает сомнение, было ли у меня детство? А существую ли я? Если существую… Всегда ли? Ведь не могу я узнать что-то и запомнить, когда меня нет? И почему так много вопросов?..», — мысли у Лёши путались. В наушниках ещё играла музыка, но уже приличное время — хотя и во времени Лёша тоже не был уверен — музыка зависала, и это было жутковато. «И почти что ежедневно Перед ним встаёт дилемма, То ли в рот взять алкоголя, То ли в лоб пустить свинца» Музыка совсем замолкла — видимо сдох телефон. Или… А что «или» — Лёша уже не смог придумать. Он окончательно вырубился. Прошло, наверное, много времени. Лёша проснулся в больничной палате с забинтованной головой. Уборщица, маленькая немолодая женщина, мыла в палате пол. — Проснулся? Два дня уже прошло. И лежит, кислый — радоваться должен, все погибли, а он отделался царапинами и сотрясением. «Два дня… Я пропустил свою смену. На работе поставят прогул.» — А че он радоваться должен, если столько жизней оборвалось в этой ужасной катастрофе, это так плачеевно! Через койку лежала русая девушка и пыталась левой рукой накрасить себе ресницы — правая была забинтована. — Для кого ж ты тут, девка, малюешься, для этого вон, что ли? Делать ей нечего. — Вас это не касается, женщнаа, занимайтесь, пожалуйста, своей работой, я крашусь для себя. — Нет, вы посмотрите на неё, как она со старшими разговаривает! Никакого уважения! Смени тон, нахалка! — А с чео я длжна вас уважать? Их визги больно отдавались в голове. В палату зашла медсестра и улыбнулась Лёше. — Проснулись? Три дня прошло. Как вы себя чувствуете? Ой, не отвечайте, вам нельзя много говорить, я позову врача. Медсестра вышла на цыпочках из палаты — пожалуй, это было чересчур и выглядело комично. Тем более, когда она вышла, из коридора всё равно доносилось эхо её быстрых шагов. «Три… Дня?» Доктор пришёл скоро. — А, ну наконец вы проснулись! Весьма рад, весьма рад. Вы не приходили в себя пять дней. Голова не болит? Нет? О-чень хорошо, через неделю будете как огурчик, только, надеюсь, не зелёный и без пупырышек. Как раз успеете к занятиям в университете, а, религиовед Алексей Георгиевич? Впрочем, вы пока отдыхайте, а я передам радостные новости вашим родителям. И не переживайте о работе — у вас оплачиваемый больничный. Доктор ушёл, оставив Лёшу в замешательстве. Думать было тяжело. «Пять дней? Он сказал — пять дней? Может, у меня предсмертный бред… А я даже не знаю толком, что произошло.» — Простите… Сколько дней я был в отключке? , — Лёша обратился к уборщице. — Ой, ну и чем ты слушал, а? Три раза уже тебе сказали — два дня! Ну что за молодёжь, я в своём возрасте лучше слышу, чем они. В том, что он слышал от медсестры и врача другие цифры, сомнений не было, но уверенность в своём сознании у Лёши пошатнулась. «Я не хочу в дурку…», — пронеслось в голове. Стало странно тревожно, мир казался игрушечным. Хотя, нельзя сказать, что это было невероятно; но Лёша чувствовал себя одиноко при этой мысли. Накатывала знакомая тоска. Пытаясь развеять наваждение, Лёша, погружаясь в него ещё больше, встал с больничной койки и открыл окно, но ветер тоже был как игрушечный. Лёша стоял у окна, пытаясь почувствовать живую прохладу. Русая девушка что-то кричала.