Положа руку на продырявленное сердце

Шум празднества давно остался позади. Позади остались и любопытные взгляды, от которых Цзян Чэна до сих пор откровенно воротило на каждом собрании — он думал, что глоток свежего воздуха немного приведет мысли в порядок. Он думал, что наедине, спрятавшись ото всех в цветущих улицах под Башней золотого карпа заговорить будет проще. Но он так ничего и не сказал, будто слова тоже остались где-то позади, бросив его здесь перед Вей Усянем нагим и беспомощным. Какой же стыд. Вей Усянь не торопился говорить сам. В его походке ни толики того напряжения, которое испытывал Цзян Чэн, легкие, расслабленные шаги, скрещенные за спиной руки и лениво блуждающий по округе взгляд — Вей Усянь, кажется, просто наслаждался вечером. Как если бы между ними все было уже давно было по частям разобрано и собрано заново — удачный, гладкий пазл, где больше нет недосказанностей и ошибок. Как если бы говорить было нечего. Как если бы все снова было хорошо настолько, что молчать рядом друг с другом — легко и естественно. Как если бы все было разрушено окончательно. Так, что любые разговоры бессмысленны. В какой-то момент Вей Усянь зовет его и сам ускоряется, заставляет Цзян Чэна сморгнуть пелену с глаз, оглядеться и понять, что они добрели до одного из мостов. За пару быстрых шагов он оказывается у парапета, опирается ладонями на камни и свешивается с моста, утыкаясь взглядом в воду так, будто готов без раздумий туда сигануть, а Цзян Чэн едва успевает за ним. И едва успевает сдержаться, чтобы не поддаться секундной панике, чтобы не схватить чужое плечо. Удержать Вей Усяня ногами на земле. Он останавливается в смешанных чувствах, теряется, злится на себя за такую очевидную слабость, за старый рефлекс, который время так и не искоренило, за то, что он до сих пор готов без задней мысли бежать следом как верная собачонка, и его тело реагирует быстрее, чем он вспоминает, какая глубокая пропасть между ними. В конце концов он просто встает рядом. Вода под ними бегущая, бьющаяся о камни — ручей спешит слиться с рекой, а в глазах Вей Усяня невесомой тенью отражается разочарование. И улыбка эта — кривоватая, будто он попробовал что-то кислое, но сплевывать не стал. Только вежливо смолчал. — Совсем не то, что в Пристани Лотоса, правда? — Что? — Вода. Конечно не то, это ведь и не Пристань Лотоса, идиот. А мост не причал. И ручей — не озеро. Какая глупость. Он складывает руки на груди. — А что ты ожидал здесь увидеть? Тихую гладь озера и цветущие лотосы на поверхности там, где повсюду запах пионов? Он не хочет язвить, но вырывается само и, все-таки он выдыхает со снисхождением к себе — надеется, что это звучит безобидно. И в самом деле, пионами здесь пахло в каждом закоулке. Ненавязчиво, даже приятно, но совсем не так как в Пристани, где было свежо от запаха озерной воды и лотосов, только созревающих в это время года. Когда-то можно было встать рядом с Вей Усянем, завести беседу или потасовку и почувствовать такой же запах от его одежд, от его волос и тела, и никто не думал, что когда-нибудь будет по-другому. Что когда-нибудь будет запах металла, пыли и гнилой плоти — Цзян Чэну это тупой болью въелось в память. — Ты не пахнешь пионами. «А ты не пахнешь лотосами». — Конечно нет. — И я ожидал не этого. И Цзян Чэн не задает встречный вопрос. Прекрасно понимает, о чем речь. Над мостом свод с цветами, карабкающимися прямо по камням к небу, а Вей Усянь оборачивается к нему, не услышав ответа. И его улыбка такая привычная, с легкой нежностью спрятанной в уголках губ, будто улыбаться так для Цзян Чэна все еще было в порядке вещей — он не видит в чужом взгляде обиды или презрения, лишь то, что всегда было там для него. В горле сухо — страх все еще поедал его изнутри. Он сникает, опускает глаза и смотрит вниз, не замечая воды под собой. Сглатывает, желая затолкать этот страх поглубже. Больше всего не хотелось верить в то, что это конец. Он не заслужил эту улыбку. У Цзян Чэна сердце окостенело давным давно и снова учиться говорить искренне, даже еще больше чем раньше тяжело. Тяжело строить отношения на руинах, тяжело набраться смелости даже ступить на них, пока что-то не толкнет так сильно, что придется на разбитые камни упасть лицом — ему не привыкать. Но от этого не становится легче себя переступить — стараться приходится изо всех сил. Стараться не отступить, не сбежать, не сорваться, когда хочется трусливо запереться в Пристани Лотоса и никогда не показываться миру, в котором жив Вей Усянь — нельзя. Он прячет свою трусость в сжатых кулаках и в попытке дышать глубоко и спокойно. Просит сам себя не перегнуть. Быть искренним — каким же жалким он себе кажется. Быть искренним спустя шестнадцать лет ядовитой ненависти. Пригласить домой, когда сам же с боем и руганью выгнал. Помириться, хотя сам позволил всему развалиться. Он бы хотел почувствовать лотос снова. Он чувствует как Вей Усянь тоже отводит взгляд. Еще одного шанса у них действительно не будет. Отпустить все сейчас, значит отпустить навсегда и эта улыбка будет последней, которую Вей Усянь подарит ему вот так — искренне, потому что потом все ограничится вежливыми формальностями, которыми принято обмениваться между высокопоставленными заклинателями. Формальностями, от которых Цзян Чэну тошно. Он набирает воздух в грудь: — Ты хочешь... Вернуться в Пристань Лотоса? И не видит лица Вей Усяня — понятия не имеет, что может там рассмотреть если все же решится поднять глаза. Он почти уверен, что это добьет его. Что чужие эмоции отзовутся в нем и не оставят и следа от его тщательно выстроенных вокруг себя стен. Тем не менее голос Вей Усяня ровный, будто ответ ему ничего не стоил. — Не переживай, я не тешу себя надеждами, что ты позволишь. Цзян Чэн вздрагивает. Едва заметно, настолько сдержанно, что никто бы не обратил внимания и все так же не поднимая взгляд он нахмуривается. Нервно зажевывает губы. Выплевывает тихо, будто в укор себе: — Действительно, что я несу, черт возьми? Он до боли сжимает свои плечи и не знает, куда деть раздражение. Беспомощно стоит на месте и буравит взглядом камни под ногами, будто они виноваты во всех его бедах. — Цзян Чэн? Хочется сбежать. Хотя бы отвернуться. Сдвинуться с места. Сдаться. Как-то же он прожил эти шестнадцать лет в одиночку справляясь с кошмарами и давящей изнутри пустотой, будет и дальше жить точно так же. Заслужил. Он отворачивается и делает решительный шаг прочь. Слышит как его окликают, чувствует как смыкаются чужие пальцы на предплечье. Ткань легкая, впору погоде, скользит по коже, а Цзян Чэн почти не удивляется. «Черт, возьми себя в руки хоть раз». — Прошу, если есть что сказать — говори. Цзян Чэн послушно оборачивается. Встречается с Вей Усянем взглядом. — А ты что, не расслышал меня? Я не спросил, на что ты там надеешься. Я спросил: хочешь ли ты вернуться? Вей Усянь не отпускает его предплечье, так и стоит рядом а на его лице на секунду вспыхивает легкий, ничем не прикрытый испуг — будто стоит ему отпустить, Цзян Чэн не упустит возможности попытаться сбежать снова. Вздох терпеливый и сдержанный, а вдогонку ему тяжелеющий взгляд, наливающийся упреком и немой тоской, непременно адресованной ему, Цзян Чэну. Читай по глазам, глупый шиди, неужели не очевидно? — А сам как думаешь? — Негромко, будто эти слова были хрупкими, будто прикоснуться к ним само по себе было чем-то особенным и сокровенным. И снова костяшки бьются и разбиваются о базальтовую скалу, лишь едва-едва ее оцарапав. Эта вросшая цепкими корнями в их жизнь привычка не договаривать, обрывать фразы и оставлять смысл где-то в междустрочье и на дне доверительно распахнутых глаз. А потом поражаться тому, как легко все летит в пропасть. Придурок, ты совсем не изменился. Но зарождающееся раздражение приходится проглотить, зажевать как он много раз до этого зажевывал обиду, потому что здесь и сейчас Вей Усянь смотрит на него поразительно искренне. Будто в самом деле все в глазах было написано. Нет. Сегодня любая ошибка последняя. И лишь это останавливает его. Прижигает раздражение, не успевшее камнем осесть в груди и оформиться в слова. Вместо этого он практически не дыша идет навстречу. — Так возвращайся. Говорит в тон. Так же — будто делится секретом. У Вей Усяня вздрагивают ресницы и глаза раскрываются в новом изумлении. В них непонимание, неверие, которое как удар в солнечное сплетение — легкий, почти дружеский, но этого достаточно, чтобы легкие спазмировались и новый вдох впустили с усилием. Цзян Чэн внутренне ежится, чувствует себя каким-то обреченным. Собираешь себя по крупицам, по в мелочь разбитым осколкам, чтобы найти в себе силы ступить на край пропасти, на которую много лет даже смотреть было невыносимо — в дрожь даже от образа в уголке глаза. Соскребаешь с пола свои останки, чтобы увидеть в чужом взгляде сомнения. Чтобы потом бороться за право, чтобы хоть в одно твое слово поверили. И гордость приходится отпускать тоже, нехотя разжимая пальцы. Потому что она навязчиво шептала закрыться. Она шептала вырвать руку из тонких, ни разу не натертых мечом пальцев, вздернуть подбородок и уйти, заставив себя забыть о такой наивной, возмутительно наивной идее. Задушив ту часть себя, которая желала все сделать честно. Которая желала протянуть руку старому другу-врагу, оставив боль за спиной. — Что? Это не второй шанс, нет. Это мирная черта. Это желание отдать Вей Усяню принадлежащее ему. Это желание переступить собственную ненависть, забыть ее и выбросить. Отпустить, чтобы не съедало по ночам. — Возвращайся домой, Вей Усянь. Или ты настолько веришь в то, что я способен тебя ненавидеть? Вей Усянь не спешит идти навстречу. Правда верит. И его взгляд — тоскливый и болезненный говорит вовсе не о том, что срывается с его уст. — Даже если не ненавидишь… Я сам отказался от своего права пребывания в Пристани Лотоса. То, что ты стремишься ее от меня защитить более чем справедливо, тебе не нужно себя переступать. — Да будь ты проклят! — Цзян Чэн выплевывает это не то чтобы грубо — возмущенно. — Какое имеет значение как ты поступил тогда? Не ты ли говорил оставить прошлое в прошлом? Так следуй своим словам хотя бы в этом, не делая из меня идиота. Дыхание спирает, воздуху мало места в легких. Смотрит прямо, ища в чужом взгляде ответное возмущение, или готовность оспорить, или... Цзян Чэн смотрел, и Вей Усянь отвел глаза. Он продолжает спокойнее: — Я прекрасно помню, что отказался. Ты отказался не только от Пристани Лотоса, если память тебя не подводит. Но ведь ты говорил… Я согласился с тобой, понимаешь? Неужели ты даже от этих своих слов отрекаешься? Оставить в прошлом обиды, отречься от них, достать наконец из груди засевшее там острие стрелы, заржавевшее уже, разорвавшее его мышцы и прошедшее через кость прямо к нутру. «Это все уже в прошлом». Не все. Ты не в прошлом. Ты не можешь быть. Его юность была наполнена обидой и легкой, колючей завистью, поселившейся в его душе под неудовлетворенными взглядами родителей. Его юность была наполнена соррами за трапезой, чувством собственной ничтожности, постоянной погоней за неуловимым идеалом, который всегда был где-то впереди на расстоянии вытянутой руки и никогда не под его ладонью. Более совершенный. Талантливый. Лучший. Цзян Чэн никогда не был достаточно хорош, и каждая живая душа стремилась ему на это указать всю его жизнь. Ты мало стараешься. Ты слаб. Ты не достоин. Ты никогда не превзойдешь его. Вей Усянь сиял, пока Цзян Чэн был второсортным мальчишкой, будто по ошибке названный наследником ордена Цзян. Но его юность была наполнена солнцем, отраженным в водяных брызгах, отраженным в серых, отливающих сталью глазах. Его юность была наполнена запахом лотосов, в наглую сорванных с чужих прудов. Травой, что доставала до колен, щекотала, оставляла на коже царапины, едва саднящие потом по вечерам и смехом, звучащим ярко и искренне, не оставляющим места его мелочной зависти. Не оставляющим места боязни за свое будущее, что маячила всегда где-то на периферии сознания. Будущее казалось призрачным, а юность бесконечной. Грудь спирало то ли от тяжелого после тренировки дыхания, то ли от странного, теплого чувства негой разливающегося внутри от сердца к самым кончикам пальцев — Вей Усянь улыбался ему. Вей Усянь всякий раз первым протягивал ему руку. Вей Усянь первым замечал, как шиди падал духом — и у него всегда находились верные слова. Верные слова, верные действия, рука на плечах и подбадривающий голос. Вей Усянь шел с ним бок о бок, как никто уверенный, что так будет всю жизнь. Оставить это значит выбросить навсегда то немногое, что еще отдавалось теплом в груди. Как он может? Вей Усянь поднял на него взгляд. — Не отрекаюсь! — Тогда может оставишь свои игры в одинокого, страдающего за всех героя и снизойдешь до того, чтобы меня на самом деле послушать? Цзян Чэн почти не слышит своего голоса, когда наблюдает за растерянностью во взгляде напротив. — Цзян Чэн, я… И терпения ему не хватает — он не хочет ничего слышать больше. Хватается пальцами за ржавый обломок в груди — проворачивает его, не боясь болезненных спазмов, потому что решительность побеждает наконец и требуется лишь одно усилие, финальное — секунда, чтобы вырвать. Напомнить простую, забытую ими обоими истину, путь к которой стоил Цзян Чэну дыры в груди, годами не заживающей. Раскаленного метала в глазах и сорванных связок. Это слишком дорого стоило, чтобы сейчас в страхе и раздражении проглотить все и после распластаться беспомощным мальчишкой под собственным чувством вины. — Пристань Лотоса все еще твой дом. Вей Усянь застывает. А Цзян Чэн делает поспешный вдох, игнорируя как сжимает грудь, игнорируя как дрожит все внутри. Продолжает, едва веря в то, что он говорит это. — Ты можешь вернуться и никто не посмеет прогнать тебя оттуда, никто не посмеет ранить тебя там. Ты всегда сможешь прийти туда за помощью, кем бы ты ни был, какими бы дорогами ты ни шел, на какой бы путь ни свернул снова — тебе всегда будет там место. Плечи опускаются, вторя его вздоху. Он смотрит в расширяющиеся глаза Вей Усяня и его вытягивающееся лицо. — Мне жаль, что в нашей прошлой жизни тебе пришлось уйти из ордена, ничего мне не рассказав. Мне жаль, что ты не смог положиться на меня! Мне жаль, что я отрекся от тебя так легко! Что я настолько не стоил твоего доверия, что ты не попросил у меня помощи. И мы не сможем начать сначала, сделав вид, будто ничего не было, это сущий бред — я никогда не поверю тебе снова. Но… Но лишить тебя возможности вернуться я больше не посмею. Цзян Чэн старается не думать о том, насколько он наверное выглядит разбитым. Страшно снимать с себя многолетний панцирь — в этот момент повисшей тишины и неопределенности ему хочется спешно напялить его обратно. Успокоить себя. Убедиться что почва все еще под его ногами, а в его руках железный контроль. Закрыть в себе свои секреты и сожаления, потому что никто не должен о них знать. Бесполезно. Вей Усянь смотрит со стоящим в глазах изумлением, таким глубоким, что можно было бы гордиться — мало для кого еще остались доступны те уголки души Вей Усяня, которые хранили в себе настолько хрупкие, неприкосновенные ни для кого чувства. Его рот чуть приоткрыт, будто было что сказать, но все подходящие слова застряли где-то в легких — у Цзян Чэна к его неприятному удивлению вспотели ладони. Он это чувство помнит только по юности, когда волновался по каждому пустяку. Сглатывает, теша снова пересохшее горло, сжимает губы. Вей Усянь молчит. Да как же ты… — Да скажи же что-нибудь! Даже голос надламывается. — Я… Что я должен сказать? Уязвимый взгляд. Цзян Чэн поджимает губы. Ему-то откуда знать? Вей Усянь не получает ответа и, будто сдавшись опускает глаза. Опускает и сам как-то отрешенно отворачивается к краю моста, отходит на шаг, отпуская руку Цзян Ваньиня, скользнув напоследок пальцами по пурпурной ткани. Конечно, разговоры по душам никогда не были их сильной стороной. Либо понимание с полуслова, либо вообще никакого. А Цзян Чэн пытался не запаниковать, глядя как Вей Усянь сникает и не спешит воодушевленно кивнуть в ответ. Пытался оттолкнуть ту навязчивую мысль, что зря-зря-зря он вообще предложил. Позвал. Решился ведь. Подошел первым на празднестве и почти приветливо пригласил прогуляться по заросшим пионами улицам, игнорируя косые взгляды присутствующих, плохо скрывающих свое удивление и интерес — все помнили, какую злобу Цзян Ваньинь питал к нему. А он несколько месяцев до этого собирал в себе по крупицам решимость, чтобы показать обратное. Чтобы расставить все по своим местам. Вей Усянь тогда посмотрел на него с затаенным недоверием в глазах, но вопреки этому улыбнулся и согласился со свойственной ему легкостью. Вей Усянь сейчас выглядел неожиданно разбитым. Он смотрел на мерно бегущий под ними ручей, ссутулившись и всем телом отвернувшись, будто что-то внутри него, державшее спину прямой, а улыбку широкой треснуло. Надломилось. Цзян Чэн видел его таким. Цзян Чэн знал что было там, за этой маской, но видел как она спадает настолько редко, что практически не верил в человека за ней. Годы потребовались, чтобы рассмотреть Вей Усяня в непроглядной темноте и понять, что он все тот же, и что Старейшина Илина — лишь иллюзия. — Не думай, что мне не жаль. Что я не чувствую вины, или что я не понимаю. — Роняет тихо. — Откровенно говоря, я вообще не ждал, что однажды ты скажешь мне нечто подобное. Цзян Чэн не видел полностью его лица, но все равно заметил как приподнялся уголок чужих губ в той самой тоскливой улыбке, которую он ненавидел больше всего. В тишине этих укрытых цветущими кустами улиц не было необходимости повышать голос. Вей Усянь практически прошептал последнее предложение, но каждое слово было отчетливо слышно. Цзян Чэн отвечает ему так же: — Я тоже не думал. Вей Усянь неуверенно поворачивает к нему голову. — Но я бы не простил себе, если бы не сказал. — Вот как. В его глазах блеск, который всегда выдавал Вей Усяня, и от которого у Цзян Чэна все же съеживается что-то внутри. Он не отвечает Вей Усяню — тот выглядит так, будто еще ищет, что сказать. Наступила его очередь, потому что Цзян Ваньинь уже сказал все, что мог сказать сегодня. Силы его будто покинули, оставив неприятное послевкусие растекающееся усталостью по телу, как всегда бывает после сильного напряжения. Отпустило разом, спокойнее стало, но отнюдь не легче — еще ничего не закончилось. Вей Усянь все-таки произносит едва слышно: — Прости м… — Не смей. Вздрагивает. — Я не хочу слышать от тебя ни слова извинений. — Он прикрывает глаза, сглатывает — так говорить легче. — Мы слишком много задолжали друг другу, чтобы сейчас просить прощения в очередной раз. Это ничего не изменит. Как я смею позволять тебе извиняться? Цзян Чэн не хотел больше слышать ничего подобного — чувствовал себя каким-то подставным, будто место ему вовсе не здесь и слова эти не для него. Почему ты извиняешься, если мы враги? Почему ты извиняешься, если все в прошлом? Почему ты извиняешься, если между нами ничего не осталось? Почему я должен упиваться твоим чувством вины, если я хочу лишь поверить в то, что для тебя это имеет значение? Что я для тебя не пустое место? Я хочу лишь снова почувствовать твое участие, поверить тебе, пусть не всецело, пусть лишь в твое раскаяние. Я хочу не ненавидеть тебя. Цзян Чэн переводит дыхание. — Мы больше не извиняемся, ты понял меня? И проходит несколько долгих секунд, прежде чем Вей Усянь все-таки кивает ему. Слеза срывается с ресниц и бежит по щеке, а он не спешит стирать ее — Цзян Чэн сдерживает порыв коснуться так же, как Вей Усянь коснулся его несколькими месяцами ранее. И будто в этом не было ничего выходящего из ряда вон. Он понял. Остальное неважно. Никаких «Прости». Если Цзян Ваньинь услышит еще одно «Прости» в свой адрес добром это не закончится ни для кого. — Если ты все же не захочешь вернуться — твое право. Я не буду тебя держать. И запрещать тебе приходить тоже не буду. Ты волен поступать как тебе вздумается, надеюсь, ты этому рад. — Он издает короткий беззлобный смешок. — Надо же, даже я брошу ставить тебе палки в колеса. Саркастичный оттенок выходит сам собой, горький, от которого чуть кривятся губы, но абсолютно не несущий за собой той сильной старой обиды — Цзян Чэн больше не упрекал. Жить постоянно кого-то упрекая тоже устаешь, так что в конце концов побежденно опускаешь плечи и смотришь скорее со снисхождением, чем с откровенной злобой. Вей Усянь в ответ на это улыбается снова, на этот раз шире и не так отчаянно, хихикает даже, как много лет назад поддерживая чью-нибудь пакостную шутку. Выходит все равно… Не очень. На его щеках следы слез, и он все еще плачет, улыбаясь одновременно с этим — так в его духе. — Не захочу? Ты еще сомневаешься? Цзян Чэн поджимает губы. Немного растерянно, немного в упрек — не знает как реагировать, словами будто отрезает: — Хочешь или нет, мне плевать. Я же сказал — поступай как вздумается. — Нахмуривается, а следом бросает как-то более примирительно. — Научись высказывать свои желания через рот, потому что мы оба выросли из того, чтобы строить догадки. — Хорошо-хорошо, я понял, я хочу. Я хочу вернуться. Вот как. Хорошо. И говорить больше становится нечего. Цзян Чэн смотрит на него, а потом тупит взгляд, думая — а что дальше? Должно быть что-то дальше? Еще несколько месяцев назад он верил, что прощается навсегда. Что обрывает связывающие их нити, распускает пальцы, отпускает то прошлое, которое их связывало и что это — окончательный выбор. Пойти разными дорогами, посмотреть в последний раз, сомневаясь и уйти, спрятав свою привязанность глубже в душу, чтобы она не срывалась, не кричала, не молила о прощении и не искала признания. А потом появляется чувство, будто он поступил нечестно. Будто что-то осталось незавершенным. И ему хочется сказать последнее, определяющее, подводящее итог, потому что есть то, что Вей Усянь имеет и всегда имел право знать. Потому что Пристань Лотоса дом для них обоих. Потому что Вей Усянь может приходить и уходить когда захочет, они вместе там выросли — отнимать у него даже это было до мерзкого мелочно. Пусть даже Цзян Чэн все равно останется позади. Он вздыхает. С них сегодня хватит. — Нам нужно возвращаться на празднество. — Цзян Чэн. — Что? Вей Усянь смотрит ему в глаза, его взгляд неожиданно ясный. Он спешно проводит пальцами по своим щекам, стирая мокрые дорожки, шумно втягивает воздух через нос. — Спасибо. Цзян Чэн находит в себе силы лишь чтобы кивнуть в ответ. — Я обязательно приду, если ты не успеешь передумать. ...передумать? От решений, которые принимают такой ценой не отказываются на следующий день. Мир между ними хрупок настолько, что Вей Усянь все еще прячет неуверенность за своей улыбкой, а Цзян Чэну остается только покрепче сжать кулаки и в досаде поджать губы. Хватит. Хватит сомневаться. Скажи так, будто все в самом деле осталось позади. Но Вей Усянь смотрит на него с затаенным трепетом и надеждой — боится получить хлесткую пощечину, которая оставит след намного более болезненный, чем оставил бы Цзыдянь. Теперь. Когда Цзян Чэн сам протянул ему руку. — Не говори глупостей. Я, кажется, выразился более чем ясно сегодня. С чего мне передумывать? — Не знаю, я… У тебя переменчивый нрав. Стоит тебе вспылить, ты не побрезгуешь достать Саньду или Цзыдянь, и выпереть меня за порог. Вей Усянь тянется к своей шее и неловко запускает пальцы в волосы. Снова тихо смеется. Нервно. — Ну так не испытывай судьбу. Конечно же, Цзян Чэн не осмелится. Поднять на Вей Усяня меч после того, как однажды он уже распорол ему живот? После того, как однажды на его руках уже была чужая кровь? После того, как этот образ возвращался к Цзян Чэну в кошмарах, и убежденность в том, что по-другому им бы никто не поверил не помогала — он корил себя все равно. Лезвие Саньду никогда не обагрится его кровью больше. Цзыдянь никогда не коснется его тела. И по его взгляду, Цзян Чэн понимает — нужно договорить. — Я побрезгую. Я сказал — никто не посмеет ранить тебя там. Я никогда ничего тебе не обещал, но в этом ты можешь быть уверен. Больше я своих ошибок не повторю. Вей Усянь снова смотрит с удивлением. Цзян Чэн хмыкает: — Настолько сомневаешься в моих словах? — Нет, нет, я все понял. Не буду сомневаться. Тогда я тоже… Он поднимает вверх сложенные пальцы и нагоняет на себя пафосный вид. Цзян Чэна передергивает, он успевает шагнуть вперед и перехватить его руку прежде, чем хоть что-то сорвалось с его губ. И хватило же наглости! — Не думай даже! Вздумал мне еще в чем-то поклясться? Спокойно не можешь жить без того, чтобы не вешать на себя ненужные обязательства? Ничего мне не обещай, сыт по горло. Вид Вей Усянь мгновенно принимает испуганный, а после виноватый — перегнул. Но искренне он все-таки расслабляется и мгновение спустя накрывает руку Цзян Чэна своей свободной и улыбается ему робко, уголками губ. Его лицо теперь ближе, и Цзян Чэн видит покрасневшие глаза. Он бы соврал, если бы сказал, что у него самого не щипало глаза от всего этого разговора. — Ладно. Но я приду. Я обязательно приду. Мне не нужно это обещать, сам в этом убедишься. — Хорошо. И то ли от перенапряжения, то ли от облегчения хочется улыбнуться в ответ внезапной непоколебимой уверенности в чужих глазах. Но его губы будто застыли, будто все тело застыло в этот момент, потому что он едва верит в то, что происходит. Едва верит в подаренный ему взгляд, в намек на улыбку в уголках чужих губ, в тепло ладони на его собственной, которое он почувствовал вдруг особенно остро. В тот ком в груди, который, показалось, способен стать легче, способен освободить место воздуху с цветочным ароматом и сердцу, живо бьющемуся, будто ему дарована вторая жизнь. Нет будущего, где Вей Усянь присягает ему на верность, в клятве, что никогда не оставит орден. В клятве, что никогда не оставит Цзян Ваньиня позади. В одинокой борьбе против полчища демонов, что кажется способны сожрать тебя, не почувствовав. Вей Усянь не останется, а детская мечта в детстве должна и остаться, но… Цзян Чэн не сомневается. Он добавляет спеша, будто боясь, что на самом деле передумает: — Я верю тебе. И не врет. В Пристани Лотоса его не хватало. Будто что-то неотъемлемое выдрали, оставив зияющую дыру там, где Цзян Чэн должен был сморгнуть с глаз наваждение и позволить себе улыбнуться. Может даже рассмеяться. Может даже позволить себе робкий порыв сжать руками узкую спину и лицом уткнуться в плечо в искреннем, уязвимом жесте, позволить себе эту вольность как много лет назад. Вей Усянь смотрит на него, будто не замечая скопившейся влаги в глазах. Смотрит, а Цзян Чэн бы хотел разрыдаться по-детски, выпуская все то накопленное, все невысказанное, все, что ему разрывало душу столько лет. Вот только слез нет. Нет тех привычных, жгучих слез, к которым он уже едва ли не привык. Да и откровенно говоря, не хочется ему плакать. В легкое, невесомое облегчение не верится, кажется что оно иллюзорное, всего на мгновение, будто стоит пошевелиться, расслабиться, выдохнуть неосторожно и оно очередным кошмаром рассыпется. Поэтому страшно все еще. Несмотря на чужие искренние слезы, несмотря на улыбку, о которой он шестнадцать лет только лишь грезил. Спасибо, что позволил поговорить с тобой. Что ты все еще здесь. Все еще слушаешь мою жалкую попытку за все извиниться. Улыбается. Вей Усянь ему улыбается. Вей Усянь однажды ступит на порог Пристани Лотоса, и Цзян Чэн приветственно кивнет ему и улыбнется в ответ. Может обнимет. Может позволит себе чуть больше, чем может позволить себе Глава ордена по отношению к гостю. Они ведь… получается, старые друзья? Ком поперек горла, рассасывающееся напряжение внутри, после которого приятная свежесть растекается по легким. Цзян Чэн неожиданно для себя находит силы едва заметно улыбнуться в ответ.